Сценарии судьбы Тонечки Морозовой - Устинова Татьяна - Страница 22

– Двигайтесь! Ну! Быстрее!..

Тонечка неловко перелезла на пассажирское кресло.

Дверь захлопнулась, машина тронулась.

– Да что случилось-то, вашу мать?!

И она словно проснулась. Тряхнула головой и стала неистово тереть глаза, в которых щипало и чесалось.

Александр Герман притормозил перед железными воротами, перевалил через «лежачего полицейского», приткнул Тонечкину машину в самый дальний угол начальничьей стоянки, где было свободное место, и вынул из зажигания ключ.

– Вы ненормальная? – осведомился он, повернувшись к ней. – Как это я сразу не догадался!

– Я задумалась. – Тонечка перестала тереть глаза. – Мне есть о чем подумать.

– Посреди улицы?! Средь бела дня?! В центре Москвы?!

– Простите.

– Выходите.

Она покорно вылезла.

Должно быть, дома у нее совсем неладно, подумал Герман. Лицо опухло, от жизнерадостности не осталось и следа, плечи сгорблены. Даже кудри на голове как-то поникли.

Он поднял было руку, чтобы погладить ее по голове – как еще утешить-то? – и остановился.

Шмыгая носом, она искала что-то в сумке, а он сосредоточенно смотрел на нее.

…Оно мне нужно?.. Вот это все? Строптивая дочь, железная мать, покойный муж Феофан Конъ, прости господи!.. Зачем это может быть нужно мне? Для развлечения – ничего себе развлечение! Для коллекции – там представлены гораздо более выдающиеся экспонаты! Для умных разговоров – полно, какие умные разговоры в моем возрасте!

Получается, что не нужно. Забудь и поезжай по делам. Бог с ней.

Тонечка перестала рыться в сумке, пожала плечами, немного подумала, склонив голову. Потом спохватилась, нашарила в кудрях темные очки и водрузила их на нос. Вздохнула и посмотрела на него.

– Я правда с приветом, – извинилась она. – Это всем известно.

– Раньше я не знал.

– Ну да, да.

Он взял ее за руку выше локтя и повел за собой. Она с готовностью пошла.

Герман довел ее до своей машины, цвет которой был «как Диккенс», и распахнул дверь.

– Садитесь.

Тонечка залезла в салон.

– Планы изменились, – сказал он, и это была чистая правда. – Мы сейчас поедем к Василию, здесь не далеко, на «Соколе». А потом вернемся на работу и поговорим.

– К… какому Василию? – не поняла Тонечка.

– К режиссеру Филиппову. Секретарша не может ему дозвониться, он трубку не берет, а я не могу найти родителей Светы Дольчиковой.

– Вы думаете, он знает ее родителей?

– Ну, кто-то должен знать, – заметил Герман с некоторым раздражением. Впереди неслось многополосное Ленинградское шоссе. Они влились в поток. Поток подхватил их и понес. – Если он не знает, нужно бывшего мужа искать. А мне проще с Василием! Он меня слушается.

– Вас все слушаются, – пробормотала Тонечка.

В квартиру режиссера Василия Филиппова – псевдоним Ваня Сусанин – они ломились довольно долго. И безуспешно.

– Никого нет, – в конце концов сказала Тонечка. И вдруг зачастила: – Послушайте, а если его убили? Помните, он говорил, что его могут убить!

– Что вы несете!

– Нет, правда! Нужно в отделение позвонить. Или тому нашему майору, у меня телефон есть! А давно Василий к телефону не подходит?

– Все утро ему секретарша безрезультатно звонила…

– Может, соседей спросить? Вдруг они знают, где он?

– Это вы из сценария сейчас шпарите? В какой московской многоэтажке соседи знают соседей?!

– По-всякому бывает.

– Не бывает.

– Тогда я звоню майору.

В эту минуту в железной двери заскрежетало, дрогнуло, и она распахнулась.

Василий Филиппов стоял на пороге, ухватившись неверной рукой за косяк. Он был то ли в лоскуты пьян, то ли «под кайфом», ноги держали его плохо.

– Че надо? – с трудом выговорил он, повернулся, чуть не упал и ушел в квартиру.

Герман от души выматерился и вошел следом.

– Ты кто? – спросил Василий Германа. – Ты чего привез? Выпить?

Тонечка огляделась.

Квартира была большая, новая, следовательно, неуютная и вся словно запакощенная, зашарканная. Светлые деревянные полы в черных длинных полосах, добротные двери захватаны, в коричневых пятнах, медная ручка болтается на одном винте. Картины – неумелые изображения треугольников и квадратов – в пыльных рамах. Задернутые шторы провисали через неравные промежутки, как видно, крючки оборвались.

Василий Филиппов повалился на диван с засаленной подушкой. Сам он тоже выглядел помятым и засаленным – во вчерашнем деловом костюме, под который была надета спортивная кофтенка на «молнии», а сверх кофтенки привязан галстук.

– Вась, у тебя есть адрес Светкиных родителей? – будничным тоном спросил Герман. – Или телефон, все равно?

Василий дрыгнул ногами, подтаскивая их к груди.

– Вась, очнись.

Тот разлепил глаза.

– Ты кто?

– А ты кто? – разозлился Герман.

– Подождите, так нельзя, – вмешалась Тонечка. – Он же пьяный! С пьяными аккуратно надо.

Она присела перед диваном на корточки и спросила тихонько, сочувственно:

– Вася, плохо тебе?

Василий закивал, не открывая глаз.

– Водички дать?

На журнальном столике перед диваном стояли ополовиненная бутылка вина, какой-то трудноопределимый коньяк, на самом донышке, «Мартини», примерно треть, остатки водки и какого-то ликера.

– Ты из всех сразу бодяжишь? – спросил Герман, морщась.

– Коктейль, – собравшись с силами, изрек режиссер. – Умру сейчас.

– Если пока не помер, значит, еще продержишься.

– Уйди отсюда! Я тебя не звал! Я Светку звал, а она не идет, зараза! Они все меня бросили, все! Жена бросила! Катька бросила! Людка тоже, Светка! До этого Леночка еще! А я умираю!

– Нужно воды, аспирина и «Скорую», наверное, – решила Тонечка. – Мы сами не справимся. Если он все время пил «ерш»!

– Слова всякие она знает, – пробормотал Герман. Он чувствовал брезгливость от того, что она так хорошо разбирается в алкоголиках. – Вася, где твой телефон?

– Нету.

– Где он, Вася?

– Хрен знает! Выбросил!

– Зачем?

Василий заплакал.

– Звонит то и дело. Я боюсь. Светку убили, ко мне подбираются.

Тонечка зачем-то полезла в холодильник. Краем глаза Герман следил за ней.

– Вася, где Светины родители живут? Соберись, ну!..

Тонечка вернулась с бутылкой воды, стаканом и полотенцем. Из бутылки она намочила полотенце, пристроила Василию на голову, налила воды в стакан и стала совать ко рту страдающего.

– Попей, попей, – приговаривала она, – полегчает, точно тебе говорю.

Василий крутил головой, морщился и мычал. Вода текла по щетинистой шее, проливалась на пиджак и олимпийку.

– Я ей все отдал, – вдруг выкрикнул он, отталкивая Тонечкину руку. Вода из стакана широко плеснула, попала Герману на джинсы. – Все, что у меня было, все мое богатство! У меня же оно было, богатство! И я ей отдал! А ее убили! И я… умираю!..

– Саш, давайте правда «Скорую» вызовем?..

Герман полез в карман за телефоном.

– У нее вся жизнь была в этих часиках, – продолжал бормотать Василий. Желтое лицо его покрылось потом. – Так она говорила. А мне передали, они пропали, и жизнь пропала, и моя пропала тоже.

– Чья жизнь? В каких часиках, Вася? Так Света говорила, да? Про свои часы?

Василий стал закатывать глаза. Тонечка быстро оглянулась на Германа, вид у нее был испуганный.

– Песчаный проезд, дом тринадцать, квартира сто, – говорил тот в телефон. – Похоже на сердечный приступ. Лет сорок, точно не знаю. Василий Филиппов. Мой телефон?..

– Найди, – прохрипел Василий. – Она умерла, но ты найди. Хорошая девочка… жалко…

– Внизу домофон, просто набираете номер квартиры. Когда вас ждать? – громко спрашивал Герман трубку. Подошел и отдернул пыльную штору. В комнату ринулся солнечный свет. – Нет, давайте точнее! Я понимаю, что много! Я все понимаю, но…

– Он умер, – вдруг сказала Тонечка. Она стояла возле дивана на коленях.

Герман в один шаг оказался рядом, зачем-то сунул Тонечке свой телефон и посмотрел.