Кристина - Куксон Кэтрин - Страница 24

— Спасибо, Дон, — тоже очень вежливо ответила я, — но я не могу оставить мать.

Его лицо потемнело самую малость.

— Что, даже на час? Я спрошу у нее.

— Нет, — я положила руку на рукав его пиджака и спокойно, но твердо проговорила — Не стоит, я все равно никуда не поеду.

За какое-то мгновение его поведение изменилось. Он смотрел на меня, сжимая зубы, и я отчетливо услышала их скрежет. Потом он прорычал:

— Значит, по-хорошему ты не хочешь, да? Ты всегда толкаешь меня на грубость, верно? Похоже, тебе это нравится.

— Не говори глупостей.

— Так я глупый?

— Да, конечно, глупый. Не знаю, что ты имеешь в виду… какую такую грубость.

— Не знаешь, да? Ты такая наивная. Ну что ж, когда-нибудь узнаешь, обещаю тебе.

Он с грохотом захлопнул дверь, но на этот раз его угрозы не привели меня в состояние страха и трепета.

В этот день никто не мог повлиять на мое настроение — ни Дон Даулинг, ни Ронни… и никто другой во всем мире. Я наклонилась и перевернула Стинкера, который лежал возле чана для стирки, на спину, у нас с ним был секрет, прошлой ночью я потихоньку пронесла его к себе, после того как мать легла спать. Я не осмеливалась додумать до конца свои желания, но где-то глубоко внутри я ощущала потребность ласкать кого-то.

Стинкер лежал в состоянии тихого экстаза, пока я чесала его живот. В кухню вошла мать.

— Разбалуешь ты эту псину. Станет такой же сумасбродной, как ты сама, — и глазом не успеешь моргнуть, — смеясь, заметила она. Потом уже серьезным тоном спросила — Что он хотел?

Продолжая чесать Стинкера, я небрежно ответила:

— Да как обычно.

— Никак он не успокоится, — сказала мать и добавила — Меня это пугает.

Меня это обычно тоже пугало, но в тот день я, подобно Стинкеру, пребывала в состоянии экстаза, который, как броня, защищал меня.

За ужином Ронни объявил:

— Я еду на Уинди-Нук на матч по крикету. Хочешь со мной?

— Нет, спасибо, — ответила я. — Столько высидеть на такой жаре…

На его лицо набежала тень, и, не отводя от меня глаз, он проговорил:

— Ты можешь сидеть и в тени.

— Мне не хочется. Я немного устала, а жары с меня и так хватает — что в тени, что без тени.

После того как Ронни, громко топая, вышел из дома не попрощавшись ни с кем, отец воскликнул:

— Не знаю, что в последнее время находит на этого парня. Он никогда не был таким несдержанным. Это все его путаные книги — забивает себе голову вещами, которых не понимает. В жизни хватает проблем и без этого. Ему придется, как и всем нам, век жить и век учиться.

Ближе к вечеру духота стала невыносимой. Поскольку была суббота и в доме был полный порядок, кроме приготовления пищи, до понедельника никакой другой работы не предвиделось; мать сказала, что пойдет приляжет. Потом добавила:

— Почему бы тебе тоже не прилечь на полчаса. Откроешь пошире окно — будет попрохладней.

Мне было шестнадцать лет, радость пульсировала в моей груди, а мать предлагала мне полежать. Только изнуренные семейными заботами и тяжким домашним трудом женщины ложились отдыхать после обеда. Увидев выражение моего лица, мать ласково засмеялась и сказала:

— Дочка, у тебя такой бледный и усталый вид, но ложиться, наверное, ты не захочешь, — потом, очевидно, уверенная, что ее сообщение обрадует меня, добавила — После чая помоемся. Чан с водой греть не будем — так, несколько чайников. Управимся до прихода Ронни.

Я промолчала. После чая я собиралась на реку.

Когда мать ушла в комнату, я поднялась к себе. Встала у окна и взглянула на серебряную ленту реки, которая, извиваясь, несла свои воды по дну долины. Через каких-то три часа я буду стоять на берегу с Мартином — если ему удастся вырваться. О, он должен вырваться, просто должен. Если я не увижу его сегодня вечером, я умру. Я не смогу пережить еще один день до новой встречи. Я обхватила себя руками, убаюкивая и свою радость, и свою тревогу.

В шесть часов я была готова. Я полностью переоделась, выбрав синее хлопчатобумажное платье с квадратным вырезом; на лицо впервые в жизни положила немного крема. Баночки, что стояли в ящике туалетного столика, были подарком Дона, но сегодня я не придала этому значения, решив поступиться малым ради великого. Мне хотелось только одного — чтобы от меня приятно пахло. Волосы я зачесала назад, перехватив их лентой. Теперь можно было идти.

— Пойду прогуляюсь, — сказала я матери. Она кивнула, и, когда я направилась к двери, поинтересовалась:

— А чем это так приятно пахнет?

— Мылом, — солгала я. — Это один из кусочков, что мне подарили на Рождество.

Жара не спала, и за то короткое время, которое потребовалось мне, чтобы дойти до реки, я вся покрылась липким потом. Мартина не было. «Ну что ж, до семи еще далеко», — сказала я себе. Прогуляюсь по берегу, не выпуская из поля зрения этот участок реки. Мое сердце совершало в груди дикие скачки, в то же время от мрачного предчувствия, что он не придет, меня начинало подташнивать.

Я прошла по берегу взад-вперед бесчисленное количество раз, и когда часы на рыночной площади пробили семь, пребывала в таком состоянии, что могла запросто опорожнить свой желудок в реку. «Будет еще и завтрашний вечер», — успокаивала я себя. Но до него много-много лет — и еще целая ночь. К тому же завтра будет воскресенье, и берег реки, как всегда, усеют прогуливающиеся парочки. По вечерам в субботу здесь редко можно было увидеть хотя бы одну парочку или даже рыбака: в Феллбурне смотрели кино или устраивали танцы, а мужчины, занимавшиеся в течение недели рыбной ловлей, отправлялись в бар. Да и вообще, в субботние вечера в городе собирались члены шахтерского клуба, так что сегодня река принадлежала бы только нам — весь мир принадлежал бы только нам. Я никого не хотела ни видеть, ни слышать, кроме Мартина, а он не пришел.

Медленно подойдя к камням, я переправилась по ним на противоположный берег. Потом медленно направилась к большой излучине. Когда я достигла ее, мой лоб был влажным, вокруг рта выступили капли пота, а платье прилипло к лопаткам.

Опустившись на траву, я посмотрела на воду. Мне вдруг захотелось погрузиться в ее соблазнительную прохладу, и я ощутила чувство легкой обиды на мать. Почему она не позволила мне учиться плавать? Я бы не испытывала сейчас этой ужасной липкости. Потом я упрекнула себя за то, что осмелилась думать о матери подобным образом — моя мама была такой хорошей, такой доброй, такой чудесной по отношению ко мне.

Из сада на вершине холма послышался смех, и я быстро перевела взгляд туда. Никого не было видно, но я знала, что там находится несколько человек. Интересно, чем они занимаются? Там ли он? Смеется ли вместе с ними? Я встала и отправилась в долгий обратный путь.

Я миновала одну парочку. Парень и девушка сидели на берегу, он помогал ей снять туфли — они собирались бродить босиком по воде. Эта сценка так подействовала на меня, что я была готова зареветь, но приказала себе не глупить. «Что со мной происходит?» — спросила я себя. Но ответа на этот вопрос не было.

Я подходила к дому все ближе, и мне ужасно не хотелось, чтобы эта прогулка закончилась. Что, если он все-таки придет и не найдет меня? Сама мысль об этом была мучительной. Потом я подошла к тому месту, где любили плавать парни. Здесь были кусты, на которые они вешали одежду, а к воде вела хорошо проторенная тропинка. На этом берегу рос еще один вид кустарников, однако тропинка огибала их. Но сейчас я впервые заметила дорожку, которая уходила в заросли, а потом бежала прямо к кромке воды. Она напоминала стежку рыбака, и я, чтобы продлить себе путь, направилась по ней. Через несколько метров широкая стена кустов расступилась, образовывая нечто вроде небольшой поляны с поросшими травой бугорками; кое-где трава была сильно помята, и я покраснела от догадки: сюда приходили влюбленные парочки, потому что заросли надежно закрывали их со стороны реки и со стороны другой тропы.

Река в этом месте казалась довольно мелкой; с того места, где я стояла, можно было видеть дно, покрытое песком и гравием. Место напоминало маленький соблазнительный пляж.