Три минуты молчания. Снегирь - Владимов Георгий Николаевич - Страница 72

– Он правду говорит.

– Ну что, вместе посидим. На одной скамейке. Как думаешь, веселей нам вдвоём будет? – Кеп снова надел шапку. – Поверни пароход носом по курсу. Пойдём, как люди. Клади лево руля.

Я положил. «Дед» переключил телеграф на передний ход. Рубка накренилась почти отвесно – когда мы повернулись лагом, – потом выровнялись.

– Одержи, – сказал кеп. – Вот так. Спасибо, рулевой. А теперь выйди к собачьим чертям из рубки. И чтоб я тебя больше никогда в ней не видел.

– Выйди, – сказал «дед».

Жора-штурман принял у меня штурвал.

– Разбуди там Фирстова.

Когда я выходил, кеп сказал «деду»:

– Ты ещё про шотландца заикаешься. А мы и без сетей-то, оказывается, не выгребали.

Я шёл напрямик, от волны уже не спасался. Даже подумалось: а пусть смоет к чертям. Вот именно, к чертям собачьим. Меня ещё с вахты не выгоняли.

В кубрике еле светился плафон. Карты валялись на полу. Не знаю, чем они там кончили, Шурка с Серёгой, кто кого.

Я растолкал Серёгу, он сказал: «Ага, иду уже» – и опять заснул. Я его стащил с верхней полки на стол. Он покачался, спросил с закрытыми глазами:

– Идём куда-нибудь?

– К чертям собачьим.

Он кивнул. Я сунул ему в зубы папиросу и зажёг. Он затянулся и совсем очухался, стал одеваться. Я его выпроводил и полез к себе в койку.

– Сень, – вдруг позвал Митрохин, – что там на мостике говорят? Потонем?

Тут я немножко взбесился.

– А что на мостике, больше твоего знают? Свой «голубятник» не работает?

Он не обиделся. Сказал мне печально:

– А я, знаешь, письмо нашёл в телогрейке. Своё, домой. Хотел на базе отдать и забыл.

– Ну, братана ты хоть встретил.

– Да. С ним-то я попрощался. А баба письма не получит.

– Ты спи давай. Хочешь – я свет вырублю?

– Не надо.

– Ты ж не заснёшь со светом.

– Я и так не засну. А со светом всё-таки легче как-то.

Я лёг в койку и вытянулся. Устал я, как ни разу в жизни.

– Слушай, – я вдруг спросил, сам от себя не ждал. – А ты почему с открытыми глазами спишь? Ты про это знаешь?

– Знаю. Это давно у меня. Я уже раз тонул. И так же вот свет погас. Потом даже в психическую больницу попал.

– Ну, ведь тогда же всё-таки выплыл. Может, и теперь…

– Сколько ж верёвочке виться, Сеня?

Он что-то начал рассказывать мне, про какие-то свои предчувствия, но я уже не слушал, дремал. И не мешало мне, что перекатывает в койке.

Сколько я проспал? Мне показалось – минуту. Так оно, верно, и было.

Я услышал – кто-то бежит, врывается в кап. И сапоги бацают по трапу – наши, полуболотные. Двадцать ступенек трапа – двадцать ударов мне в уши. И крик:

– Бичи, подымайсь! Есть работа на палубе! – Это Серёга орал, как будто мёртвых будил на кладбище. – Шотландец тонет! Шотландца идём спасать!

Глава пятая

Клавка

Я лез по трапу и видел – оба прожектора врублены, но светят, что называется, один другому: заряд валил, какого я не видывал. Снизу его хоть смывало волной, а на мачтах, на вантах нарастали бороды, как на соснах в тайге.

Сколько прошло, как Серёга обратно побежал на руль, а в кубриках не шевельнулись. Один я вышел сдуру. Вдруг из снега вынырнула фигура – огромная, лица не видно под капюшоном. Надвинулась на меня, и я узнал «деда».

– Ты, Алексеич? – потащил меня вниз. – Почему же не выходят? Работа есть на палубе.

На комингсе кто-то сидел. «Дед» об него споткнулся, выругался и посветил фонарём. Это Митрохин сидел, таращил глаза.

– Совсем хорошо. Ещё один пробудился.

Но я-то знал, что он спит, хотя оделся и пересел сюда из койки. Я его взял под мышки и отсадил, чтоб можно было пройти в кубрик.

– Подымайсь!

Не шевельнулись.

– Да, – сказал «дед». – Так не выйдет.

Он перешагнул в середину кубрика, раскинул сапоги, роканы, телогрейки, стал отдёргивать занавески.

– Сварщик! – «Дед» узнал Шурку, стал его трясти. – Замлел, сварщик? Ну, встанем, подымемся…

Шурка замычал, но глаз не открыл. «Дед» его вытащил из койки, пересадил на стол. Шуркино лицо запрокинулось – совсем неживое.

– Ты подержи его, – сказал «дед». – Этот-то наш, в активе. Я за другого примусь.

Другой был Васька Буров. Лежал он такой успокоенный, руки на груди, бородёнка выставилась в подволок. Хоть медяки ему клади на глаза. «Дед» к нему присел на койку, взял за плечи и посадил.

– Вставай, артельный! Не спишь ведь.

– Ну, не сплю, – сказал Васька с закрытыми глазами.

– Людям надо помочь, такое положение. Я-то думал – артельный наш, главный бич, первым на палубу вышел, как политрук в атаку, другим пример показал. А он тут лежит. В белой рубашоночке, хорошенький такой… Помирать что ли собрался?

– Тебе-то что?

– Да зачем же, это от нас не уйдёт. А люди без нас погибнут, если ты не встанешь.

– Какой там ещё шотландец! Никуда я не выйду.

– Выйдешь. Я не шутя говорю.

Я сказал «деду»:

– Ты только не бей его.

– Зачем? Он сам встанет.

Шуркина голова перевалилась ко мне на плечо. Он мычал и понемногу очухивался. А «дед» встряхнул Ваську, и Васька открыл глаза. Лицо у него сморщилось, вот-вот он заплачет.

– Сами-то уже пузыри пускаем…

– Но у нас-то хоть надежда есть, а у них – никакой. Ну, артельный! О чём ты думаешь, мне хоть скажи…

– Мало ли о чём… Чего ты с меня начал? Молодые есть, а я – старый.

– Сколько же тебе?

– Сорок два.

– Вот это здорово! Что ж про меня-то говорить? Совсем, значит, песочница? Нет, это неинтересный разговор.

«Дед» его вытащил из койки. Васька стал на ноги и всхлипнул.

– Где его шапка? Ты, сварщик!

Шурка наклонился молча и поднял Васькину шапку.

– На! – сказал «дед». – Лысину прикрой, молодой будешь.

Васька, под нахлобученной шапкой, опять закрыл глаза и всхлипнул:

– Всё равно ж я опять лягу.

– Ложись, чёрт с тобой, – «дед» рассердился. – Смотреть на тебя, чучело!..

Васька наклонился за своей телогрейкой. «Дед» подошёл к салагам:

– Ну, а как романтики наши? Сами встанут или помочь?

– Встали уже. – Димка с запухшими глазами покачался сидя и спустил ноги. – Алик, не спишь?

Алик молча полез из койки. «Дед» пошёл в соседний кубрик. Там дверь была на крючке, он подёргал, потом навалился плечом и вломился в темноту.

– Почему лежим, когда артельный встал?

– Иди ты… – бондарь ему ответил. И сказал, куда идти. В такое жуткое и далёкое, что и не представишь себе.

«Дед» ему не дал закончить. Смачно ударил кулак, и рёв раздался, дикое какое-то рычание, и чьё-то тело шмякнулось. Там свалка началась, сапоги стучали, хриплая ругань доносилась. Я вмиг озверел и кинулся за «дедом». Я до смерти испугался, что они там его забьют – ударят чем-нибудь по голове спросонья. Но «дед» вышел мне навстречу.

– Ступай на палубу. Ты у меня первым должен выходить!

Я пошёл и оглянулся – «дед» вламывался в боцманскую каюту. Оттуда метнулся свет, а в луче вылетел дрифтер – босоногий, в исподнем. Затем дрифтеровы сапоги вылетели и дрифтерова телогрейка, а после боцманское хозяйство полетело и напоследок – сам боцман.

– Встаём, чего шуметь-то?

Боцман держался за скулу и сплёвывал. «Дед» вышел, толкнул его обратно в каюту и поднялся ко мне. Лицо у него было белое, страшное, на лбу выступили крупные капли. Он дышал хрипло и вдруг закрыл глаза, навалился на меня – тяжёлый и вялый. Я хотел его посадить на трап. Но он отдышался.

– Ничего, – сказал, – подымутся, не могут не подняться. Повезло нам с этим шотландцем.

– Как ты? Стоять можешь? Плохо тебе?

– Стою… Проследить надо, чтоб все вышли.