Три минуты молчания. Снегирь - Владимов Георгий Николаевич - Страница 66

– О нет, спасибо.

Васька надел рубаху – она ему была чуть не до колен, – откинул одеяло и лёг. Вытянулся блаженно. Димка встал с комингса, глядел на него, держась за косяк.

Васька сложил руки на груди, сплёл пальцы:

– Бичи, кто закурить даст?

Шурка ему кинул пачку.

– Ох, бичи, до чего ж сладко! – Васька глотнул дыма и выдохнул медленно в подволок. – Я так думаю, мы носом приложимся. Оно и лучше, если носом. Никуда бежать не надо, ни на какую палубу.

Димка сплюнул, пошёл из кубрика, грохнул дверью.

А я смотрел на Васькино лицо, такое успокоенное, на Шурку с Серёгой, на четыре переборки, где всё это с нами произойдёт. Вот та, носовая, сразу разойдётся – и хлынет в трещину. Из двери ещё можно выскочить, но это если у двери и сидеть, – из койки не успеешь. Нет, нам не очень долго мучиться. Может быть, мы и подумать ни о чём не успеем. У берега волна швыряет сильнее, скала в обшивку входит, как в яичную скорлупу…

Так, – я подумал, – ну, а зачем всё это? За что? В чём мы таком провинились?

Я даже засмеялся – со злости. Шурка с Серёгой взглянули на меня – и снова в карты.

А разве не за что? – я подумал. – Разве уж совсем не за что? А может быть, так и следует нам? Потому что мы и есть подонки, салага правду сказал. Мы – шваль, сброд, сарынь, труха на ветру. И это нам – за всё, в чём мы на самом деле виноваты. Не перед кем-нибудь – перед самими собой. За то, что мы звери друг другу – да хуже, чем они, те – если стаей живут – своим не грызут глотки. За то, что делаем работу, а – не любим её и не бросаем. За то, что живём не с теми бабами, с какими нам хочется. За то, что слушаемся дураков, хоть и видим снизу, что они – дураки.

В кубрике всё темнее становилось – уже, наверное, садились там аккумуляторы, – а Шурка с Серёгой всё играли, хотя уже и масть было трудно различить.

– Ничего, – сказал Шурка. – Сейчас у тебя нос будет свечой, хоть совсем плафон вырубай.

Он скинул карту и спросил:

– Васька, тебе кого жалко? Кроме, матери, конечно.

Васька, с закрытыми глазами, ответил:

– Матери нет у меня. Пацанок жалко.

– Бабу не жалко?

– Не так. Да она-то мне не родная. Маялась со мной, так теперь облегчится. А пацанки мне родные и любят меня. Вот с ними-то что будет?.. Но вы не спрашивайте меня, бичи. Я молча полежу.

– А мне бабу жалко, – сказал Шурка. – Что она от меня видела? Только же записались – и уже лаемся. Перед отходом и то поругались.

Серёга скинул карту и сказал:

– Ну, это по-доброму. Это ревность.

– Да и не по-доброму тоже хватало… А тебе – кого?

– Многих, – Серёга ответил мрачно. – Всех не упомнишь.

– А тебе, земеля?

Кого же мне было жалко? Если мать не считать и сестрёнку. Корешей я особенных не нажил… Нинка, наверно, заплачет, когда узнает. Хоть у нас и всё кончилось с Нинкой, и, может быть, ей с тем скуластеньким больше повезло – всё равно заплачет, это она умеет. Вот Лиля ещё погрустит. Но утешится быстро: я ведь ей ничего не сделал – ни хорошего, ни плохого. Лишь бы эти письма не всплыли, в куртке. Ну, простит она мне, раз такое дело, да и ничего там не было особенного, в этих письмах, не о чем беспокоиться. Клавке – и то я больше сделал: нахамил, как мог… Чего-то мне вдруг вспомнилась Клавкина комната – шкаф там стоял с зеркалом, полстены занимал – и высоченный, чуть не до потолка, и ещё картинка была из журнала – как раз над кушеткой, где она этой Лидке Нечуевой постелила. Что ж там было, на этой картинке? Женщина какая-то на лошади – вся в чёрном, и лошадь тоже чёрная, глазом горячим косит, слегка на дыбы привстала, даже чувствовалось, что храпит. А к этой женщине тянет руки девчушка, – с балкончика или с крыльца, но в общем через каменные перила, – славная девчушка, и она вся в белом, а волосы – чёрные, как у матери. Да, скорее всего это мать и дочка – уж очень похожи. Вот всё, что вспомнилось, – больше-то сама Клавка меня тогда занимала. Такая она уютная была в халатике, милая, всё так и загорелось у ней в руках, когда мы к ней вломились. Другая б выставила, а она – лидкину постель тут же скатала, быстро закусь сообразила и выпить, и ещё мне стопку поднесла персонально, когда я на пол сел у батареи… Бог ты мой, а ведь эта комнатёшка, где мы гудели, одна и была – её, она ж ещё шипела на нас: «Тише, черти, соседей перебудите!» – и всё, что я видел, вот это она и нажила. Экая же, подумаешь, хищница, грабительница!.. Да, неладно всё как получилось с Клавкой! Мне вдруг стыдно стало, так горячо стыдно, когда вспомнил, как она стояла передо мной на холоде с голыми локтями, грудью. Что, если она и вправду не виновата ни в чём? А если и виновата – никакие деньги не стоили, чтобы я так с нею говорил. Что же она про меня запомнит?..

– Девку мне одну жалко, – я сказал. – Обидел её ни за что.

– Сильно обидел? – спросил Шурка.

– Да хуже нельзя.

– Не простит она тебе?

– Не знаю… Может, и простит. Но забыть – не забудет.

– А хорошая девка?

– И этого не знаю…

Я встал, пошёл из кубрика.

У соседей дверь была полуоткрыта, и там тоже лежали в койках, под одеялами, одетые в чистое, и курили. Ко мне головы никто не повернул.

Наверху, в капе, Алик выливал воду из сапога. Димка его держал за локоть. Я к ним поднялся. Димка взглянул на меня и оскалился:

– Тоже деятели, а? Комики!

– Не надо, – попросил Алик. – Кончай.

– Что, у самого коленки дрожат?

– Ну, дальше? Что из этого?

– Ничего, – сказал Димка. – Как раз ничего, друг мой Алик. Всё естественно. Когда есть личность – ей и должно быть страшно. У неё есть что терять. Вот, китайцам, наверное, не страшно. Они – хоть пачками, и ни слова упрёка.

– Кончай, говорю.

– Нет, но где же всё-таки волки? Я думал, они будут спасаться на последнем обломке мачты.

– Ты погоди, – сказал я ему, – до обломков ещё не дошло.

– Ах, ещё нужно этого дожидаться?

Что мне было ему ответить? Я и сам так же думал, как он.

– С тобой это было уже? – спросил Алик меня.

– Ни разу.

– Поэтому ты и спокоен. Не веришь, да?

– Какая разница – верю я или нет. Чему быть, то и будет.

– А я всё-таки до конца не верю.

– Счастлив ты. Так оно легче.

Его будто судорогой передёрнуло. Я пожалел, что сказал ему это. Ведь такое дитя ещё, в смерть никак не поверит. Я-то вот – верю уже. Меня однажды в драке, в Североморске, пряжкой звезданули по голове – я только в госпитале и очнулся. И понял: вот так оно всё и происходит. Мог бы и не проснуться. Смерть – это не когда засыпаешь, смерть – это когда не просыпаешься. Вот с тех пор я и верю.

– Идите в кубрик, ребята, – сказал я им. – Пока вас на палубу не выгнали, мой вам совет: падайте в камыши.

– Эту философию мы тоже знаем, – сказал Димка. – Лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть. А всё само собой образуется?

– Конечно, – говорю. – Само собой.

Алик улыбнулся:

– Шеф, твои слова вселяют в нас уверенность.

– А для чего ж я стараюсь?

Пошли. Вот как просто, думаю, людей успокоить. Начни им доказывать, что мы потому-то и потому-то погибнуть не можем, они расспросами замучают – как да что. А скажи им: «Авось пронесёт» – и есть на чём душе успокоиться.

В капе вдруг посветлело – это, я понял, кто-то из рубки к нам идёт, и ему светят прожектором. Так и есть – в дождевике кто-то, в штурманском. Увидел меня, откинул капюшон. Жора-штурман.

– Выходить думаете?

– Выходили. Шлюпку одну успокоили. Теперь-то зачем?

Но он был настроен решительно. Ещё не намок. А сухой мокрого тоже не разумеет.

– А ну, пошли.

Шурка с Серёгой в самый раж вошли, даже не посмотрели на Жору. Салаги только начали разуваться. А Васька всё так и лежал с закрытыми глазами, пальцы сплетя на груди, но – не спал, что-то нашёптывал.

Жора к нему первому подошёл.

– Вставай.

Васька поглядел на него равнодушно, как сквозь него, и уставился в переборку.