Три минуты молчания. Снегирь - Владимов Георгий Николаевич - Страница 63

Мы притаились за трубой. Кеп поднял руку и пальнул из ракетницы. Мы только красную вспышку увидели на миг, над самым стволом, и тут же её как срезало. Он перезарядил и опять пальнул. Опять только вспышка и шипение.

– Доигрались мы, Сеня. Я те говорю, не выберемся.

Мы уже на палубу сошли, а кеп всё палил. Отсюда только выстрел было слышно, а вспышки уже не видно.

Мы вошли в кап. Снизу боцман грохотал, наткнулся на нас.

– Ты и ты, айда якоря стащим.

Втроём, держась друг за дружку, мы добрались до брашпиля, потащили с него брезент. Он там за что-то зацепился, никак не лез. Серёга тащил его за угол и рычал от натуги, а боцман орал на него, чтоб дал сперва распутать.

Волна перехлестнула фальшборт, окатила нас вместе с брашпилем, и вдруг брезент сам взлетел, как живой, его подхватило и понесло. Ну, пёс с ним, с брезентом, но боцман куда делся? Как не было боцмана. Уж не за борт ли смыло? Ну, тут одна надежда – что его второй волной зашвырнёт обратно. Бывают такие от судьбы подарки. Нет, приполз откуда-то на карачках.

– Жив, только руку убил. Брезент хотел догнать.

Серёга на него накинулся:

– Всё скаредничаешь, душу лучше спасай!

– Боцман! – из рубки донеслось. – Шевелись там с якорями.

Мы переждали ещё волну и отдали стопор. Якорь пошёл, плюхнулся, цепь загрохотала в клюзе. Мы ждали, когда он «заберёт». Это всегда чувствуешь по толчку. Иногда и с ног сбивает. Но нас не сбило.

– Не достал, – сказал Серёга. – Глубина там.

– Какая? – спросил боцман. – Эхолот сорок показывает. Давай второй.

Опять мы ждали толчка и не дождались.

– Ползут, – сказал боцман уныло. – Дно не якорное. Чистый камушек тут. Плита.

– А мослов-то сколько! – сказал Серёга.

– Мослов до феньки. Только за них не зацепишься. Пошли, что мы тут выстоим.

Здоровенная волна догнала нас, ударила в спину. Как будто мешком ударило – с мокрым песком, – и я полетел на кап грудью. Там я присел, скорчился, в глазах померкло от боли. Кто-то меня потянул за ворот. Серёга мне что-то кричал, я не слышал что. Он меня взял под мышки и рванул.

– Стой вот так, боком! Держись за поручень!

Ага, вот и поручень нашёлся. Я и забыл, что он приварен к переборке. Серёга меня отодрал от него, потащил за собой, втолкнул в дверь.

Мы стояли в капе, прижавшись друг к дружке, зуб на зуб у нас не попадал. А я ещё отдышаться не мог после удара.

Боцман сказал:

– Не работают якоря.

– Не ворожи, – сказал Серёга. – Я вроде бы рывок слышал.

– Цепь-то звякает. Не натянулась.

Что уж он там слышал? Мы только ветер слышали и как волна ухает в борт.

Из рубки Жора-штурман крикнул:

– Страшной, что там у тебя с якорями?

Боцман сложил у рта ладони, крикнул:

– Отдали якоря!

– А сносит!

– Не забрали. Ползут.

– Утильные они у тебя!

– Какие есть.

Жора не ответил, поднял стекло в рубке.

Я вспоминал, как нависали над нами эти скалы, гладкие, как будто их полировали, покрытые льдистым снегом. Все мы, конечно, окажемся в воде, без этого не обойдётся, да на нас и сейчас сухой нитки нет, а до ближайшего селения там десять миль идти в лучшем случае, оледенеем на ветру, не дойдём. Да и не придётся нам идти, сперва ещё нужно на скалы взобраться. На них ещё никто не взобрался. А ведь все жить хотели.

– Утильные! – вдруг сказал боцман. – А у меня ведь ещё якоришко есть. Вот он-то – правда, что утильный.

– Свистишь, – сказал Серёга. – Где он у тебя?

– Махонький, килограмм на сто. Где? В боцманской. Запрятал я его. Мне в порту ревизию делали по металлолому и как раз про этот якоришко спрашивали. А я сказал: утопили его. Вдруг понадобится…

– Ух ты, вологодский! – сказал Серёга. – Учётистый.

Первым боцман шагнул из капа, за ним Серёга и я. Пошли, согнувшись, держались за стояночный трос. За него вообще-то не то что держаться, а близко нельзя подходить в шторм. Но больше-то за что ещё держаться?

Навстречу по тросу двое шли. Васька Буров с Митрохиным. Мы их завернули.

– Ещё б двоих, – сказал боцман.

– А салаги где? – спросил Серёга.

– Качают у механиков в кубрике. Не надо салаг. Кандея возьмём и «юношу».

Мы дошли до кормы и через заднюю дверь вломились в камбуз. Плита топилась, на ней ездила и попыхивала кастрюля, а кандей спал, сидя на табуретке, голова у него моталась по оцинкованному столу.

Мы его растолкали – он схватил черпак, кинулся к своей кастрюле.

– После, – сказал боцман. – Сейчас помоги нам с якорем. «Юноша» где?

– Спит в салоне. – Кандей скинул передник и напялил телогрейку. Она у него сохла над плитой, и теперь от неё пар валил. – А может, не надо «юношу»? Он хуже меня умаялся.

– А справимся вшестером?

– Не справимся – разбудим.

И вот мы вшестером взлезли на крыло мостика, отперли дверь в каптёрку. Понесло оттуда олифой, плесенью, чёрт-те чем ещё – боцман великий был барахольщик. Мы откидывали какие-то банки, обрывки тросов, цепные звенья, мешки, досочки, а боцман светил фонарём и причитал:

– Осторожно, ребятки, тут добра на три парохода хватит.

– Слушай, – спросил Васька Буров, – а может, его и нету, якоря? Ну, померещилось тебе.

Боцман даже обиделся.

– Если хочешь знать, так у боцмана всё, что тебе, дураку, померещится, и то должно быть.

Долго мы ещё копались в этой каше. Вдруг Васька Буров заорал:

– Есть! Держу его за лапу!

– Держи! – боцман тоже заорал. – Таш-ши веселей!

Но не так-то просто было его тащить. Он второй лапой так застрял, что мы впятером не могли выволочь.

– Вот так бы в грунте держал, – сказал Серёга.

Боцман обрадовался:

– Сурово держит? А что думаешь, а может, и в грунте подержит. Только б забрал, родной!

Наконец выволокли его на крыло. Не знаю уж, сколько в нём было весу – может быть, сто, а может, и триста. Упарились мы с ним на все пятьсот. Двое за лапы тащили, трое за веретено, боцман шестым взялся – за скобу.

Потом спускали его по трапу… Как нас тут до смерти не зашибло? Двое внизу подставляли плечи, а другие на них опускали эту тяжесть смертную, да ещё одной рукой каждый, другой-то за поручень держались. Потом тащили в узкости, потом по открытой палубе, и он цеплялся за леера, за бакштаг, на прощанье ещё за кнехт ухитрился.

– Вот вам и утиль! – боцман всё радовался. – Погоди, ребятки, сейчас мы его привяжем. На него вся надёжа!

«Надёжа» лежал на полубаке – самый простой адмиралтейский якорь, лёгонький, как для прогулочной яхты, теперь-то это видно было, а мы лежали вповалку под фальшбортом, нас тут не било волной, а только окатывало сверху, и ждали, пока он привяжет трос, проведёт через швартовный клюз. Он никому не дал помогать, сам мудрил.

– Ну, ребятки, поплюём на него.

От всей души мы на него поплевали, на нашу «надёжу».

– Боже поможи. Теперь вываливай потихоньку.

Всплеска мы почему-то не услышали. Кто-то даже через планширь заглянул – куда он там делся.

– От троса! – боцман взревел.

Он посветил фонарём, и мы увидели, как трос летит в клюз и бухта разматывается как бешеная. Но вот перестала, и у нас дыхание захватило. Трос дёрнулся, зазвенел, пошёл царапать клюз.

– Забрал, утильный, – боцман это чуть не шёпотом сказал, погладил трос варежкой.

В капе мы постояли, опять прижавшись друг к дружке, и слушали, слушали. Нет, не лопнул трос. И било уже в другую скулу, нос поворачивался вокруг троса.

– Знать бы, – сказал боцман, – взяли б его на цепь.

– А у тебя и цепь есть утильная? – спросил Серёга.

– У меня всё есть.

Стекло в рубке опустилось, Жора закричал весело:

– Страшной, якоря-то – держат!

– Покамест держат.

– А что ж не докладываешь?

– Вот и доложил. – Он всё прислушивался. – Шелестит, – сказал уныло. – Кто слышит? Трос в клюзу шелестит. Трётся.

– Не перетрётся, – сказал Васька Буров. – Может, мешковину подложить?