Выбор - Белинская Анна - Страница 6

– Данила, Георгий Артурович сказал, что ты согласился позаниматься с логопедом, – смотрю на парня.

Говорю спокойно, выделяя интонационно каждое слово.

Кивает.

– Меня это очень радует, Даня, – улыбаюсь. Мне важно вызвать в нем положительные эмоции, показать, что его успехи – мои успехи.

Улыбается.

В начале наших первых занятий речь Данилы была похожа на бессмысленный и бессвязный поток звуков. Понятно, что молодой парень комплексовал и раздражался. Кому хочется выглядеть в глазах собеседника слабоумным? Поэтому он выбрал одну единственную, по его мнению, правильную тактику – молчать. Мне пришлось научиться понимать его молчание.

Спустя 4 месяца наших занятий мы научились справляться со стеснением и дискомфортом, понемногу выстраивая отдельные слова в короткие легкие фразы. Сейчас же, когда Данила согласился на занятия с дефектологом, при усердной и планомерной работе потерянные функции можно восстановить, пусть и не в полной мере. Поэтому моя задача как специалиста – стабилизировать его эмоциональное состояние и сформировать устойчивую мотивацию к лечению.

Каждое наше занятие начинается с артикуляционной и дыхательной гимнастики. Но так было не всегда. В самом начале реабилитации Филатов отказывался от всего, иногда импульсивно проявлял незаинтересованность, но чаще всего равнодушно отворачивался от меня к окну и уходил глубоко в свои мысли. Мне даже казалось, что Анна Ивановна была абсолютно права, когда говорила о бесполезности занятий с ним. Были дни, когда мне хотелось вскочить, схватить его за руки и трясти до тех пор, пока не вытрясла бы из него всю ту дурь, которая засела в его голове. Но я держалась. Я не должна поддаваться эмоциям, иначе какой из меня специалист?

На все мои вопросы он молчал, рассказы – молчал…

Молчал…молчал… Но слушал.

И тогда я начала читать. Просто читать вслух…

***

– Расскажешь, как прошел твой день? Чем занимался, о чем думал…

Кивает.

Я пошла на хитрость.

Когда я заметила, что ему нравится мое чтение, я решила его «шантажировать». Да-да! Не удивляйтесь. Я встала в позу, отказываясь читать. Товар за товар! Положила перед Филатовым цветные карандаши и лист бумаги. Рисуешь свой день – я читаю.

Известно, что по рисункам можно сказать о человеке многое. Для нас, психологов, рисунки – это информационная кладезь, наглядно иллюстрируя динамику улучшения или ухудшения психического состояния рисующего. Цвета, штриховка, размеры фигур и объектов, их расположение, характер линий, даже сила нажима карандаша – для нас всё имеет значение.

Достаю цветные карандаши и альбом с его рисунками. Все его работы, начиная с самой первой, хранятся в этом альбоме. Ни один рисунок не потерян и не выброшен. Когда-нибудь, когда мы оба справимся, я подарю ему этот альбом в память о днях тяжелейшей работы над собой, своими страхами и веры в себя.

Я знаю, этот день настанет.

Даня начинает рисовать, а у меня есть возможность рассмотреть его комнату: она светлая. И дело вовсе не в панорамном окне. Светлая мебель, бежевые выкрашенные стены, белые тонкие шторы, мягкий ковер молочного цвета, постельное покрывало из плотного персикового шелка – я бы подумала, что это комната молодой девушки, если бы не знала ее хозяина. Большой книжный шкаф вдоль всей стены. Но книг в нем, на удивление, мало. За стеклом выстроены в ряд грамоты и дипломы, кубки и медали. На стенах в рамках висят фотографии: на них везде улыбающийся голубоглазый парень – Данила. Вот он с ребятами на байдарках, а вон там Даня с Полиной Андреевной и мужчиной, наверное, с отцом, на вручении диплома. Даня в горах, Даня за шахматной доской, Даня в боксерских перчатках… Но нигде на фото не видно того самого Максима. Интересно, кем он приходится Филатовым?

Я сказала интересно? Пфф, совершенно не интересно. И почему я вообще о нем вспомнила?

Перевожу взгляд на Данилу и застываю. И давно он так смотрит? Видимо, я слишком увлеклась рассматриванием комнаты, что не заметила, как аккуратно сложены карандаши, а готовый рисунок в ожидании лежит на столе.

– Давай посмотрим, что тут у нас получилось, – беру в руки альбомный лист. – О! Да здесь не что-то, а кто-то! – восклицаю я.

На рисунке изображена девушка. Нарисована так, как это может сделать простой мужчина, не художник. Тонкая, в летящем голубом платье она улыбается широко, а ее длинные оранжевые волосы развиваются в разные стороны.

Она похожа на… меня?

– Это девушка, – держусь ровно, уверенно, не выдав волнения.

Данила кивает. Смотрит так пронзительно и глубоко в душу, что мне приходится опустить глаза. Я взволнована, и он это чувствует.

– Ты… кхм, – откашливаюсь, – к тебе приходила гостья? – мой голос слегка дрожит, и я не знаю, что сказать.

Похоже мне нужен психолог.

Отрицательно качает головой.

– Нет, – медленно проговариваю я. – Хорошо.

Мне трудно говорить, когда он так смотрит – выжидательно и настойчиво.

– Ты… ты думал о девушке?

Молчит. Смотрит и молчит. Так проникновенно и пытливо.

Вы знали, что молчать можно громко? Что молчание может о многом сказать?

Вот прямо, как сейчас.

Мои ладони потеют. Я нервничаю.

– Так, – бодро ударяю себя по коленям, пытаясь разрядить гнетущее напряжение между нами. – Что почитаем сегодня? Я принесла абсолютно две разные книги…

Я натянуто улыбаюсь, стараюсь вести себя как ни в чем ни бывало, а у самой внутри всё бушует.

Он нарисовал меня… Меня…

10.Максим

Бесит.

Меня адски бесит, что эта ненормальная сейчас в моем доме. Зубы скрипят от бешенства.

– Сколько ей? Восемнадцать хоть есть? Какой из нее психолог? У нее опыта, наверное, никакого, – вопросы сыплются из меня, как из рога изобилия.

Я ворвался в комнату матери сразу, как только она проводила эту блаженную к брату.

– Даня начал оживать, он снова начал тренироваться, согласился на занятия с дефектологом. Разве этого мало? Да мне абсолютно плевать, сколько ей лет и есть ли у нее опыт, когда у Александры получается! – возмущается мать, всплескивая руками.

Она не кричит. При мне она никогда не кричит. Сдерживается, но я вижу, как ей хочется взорваться, выплеснуть на меня всё то, что я заслуживаю.

– А может у него просто встал на нее? М? За четыре года-то, – хмыкаю.

– Это мерзко даже для тебя, Максим, – качает головой мать.

Согласен. Но если уж быть дерьмом, то до конца.

– Я серьезно. Она девчонка совсем. Да ей самой, в конце концов, лечиться надо, – бешусь.

Меня до сих пор потряхивает от ее «маньяк» и «мужлан».

– Ей 26 лет. Она даже старше тебя, – мать прищуривается и заинтересованно всматривается в мое лицо. – Но я не могу понять, с чего такая реакция? Не тебе ли все равно, что происходит с твоим братом?

Всё верно. Мне пофиг. Только вот эта мелкая дрянная девчонка успела несколько раз меня выбесить и, черт возьми, мне это понравилось. Я давно не получал живых эмоций. Ссоры с отцом уже не вставляют.

Двадцать шесть лет. Ей 26 лет. Никогда бы не подумал. А кажется такой юной: светлая тонкая кожа, еще нетронутая летним жарким солнцем. Оно любит ее, это видно по нескольким веснушкам на лице, которые успели выскочить вместе с первым весенним теплом. Уверен, к началу лета у нее их будет много. Её волнистые волосы цвета зрелой пшеницы с медным отливом, зеленые огромные глаза и тонкие бледные губы, острые плечи с выпирающими ключицами, худое тело, лишенное ежедневных фитнес-тренировок, не делают из нее неотразимую обольстительницу или писаную красавицу. Но она, безусловно, привлекает внимание, выделяется ярко-огненным цветом среди толпы, умиляя своей необузданной простотой и природной женственностью.

Это я сейчас так подумал? Черт. Надо заканчивать бухать.

– Максим, тебе стоит извиниться перед Александрой, – не дождавшись от меня ответа, продолжает наступление мать.

– Уже бегу, – фыркаю.

– Ты выставил себя не лучшим образом.