Две жизни одна Россия - Данилофф Николас - Страница 66

Да и сам допрос, который теперь шел совсем по-другому, подтверждал мои предположения. Москва сейчас почувствовала необходимость сломить неприятие компромисса Вашингтоном, и потому Сергадеев сменил свою тактику давления и резких вопросов на почти прямую просьбу о поддержке.

— Вы должны понять, — говорил он мне, — что есть всего два выход: либо мы находим политическое решение, либо проводим судебный процесс. Почему бы Вам не написать письмо Вашему президенту с просьбой о помощи?

В этот момент я понял, что у него есть соответствующие инструкции из Министерства иностранных дел. В последние дни я видел, как во время допросов к нему на стол клали большие синие конверты. Он расписывался в получении и вскрывал их прямо при мне. На одном из документов я как-то увидел в начале страницы слова: "Министерство иностранных дел СССР. Секретно."

Что касается моего письма Рейгану, я отнесся к этой идее без особого энтузиазма. В Соединенных Штатах почти наверняка посчитали бы, что я написал под принуждением, и моя просьба скорее всего была бы немедленно отклонена.

— Дайте мне подумать об этом, — ответил я уклончиво.

Мой напарник Стас был в этот вечер необычно говорлив. После того как он многое поведал мне о годах своей учебы в Московском университете, разговор принял более определенный характер.

Стас сказал, что советские заключенные прибегают порой к такой форме протеста, как прямое обращение в прокуратуру, которая призвана осуществлять надзор за соблюдением правил и законности… Стас спросил меня, не собираюсь ли я последовать их примеру. А потом добавил, что будет лучше, если я напишу прямо своему президенту. Почему нет?..

Очевидное совпадение вселило в меня догадку, что Стас придумал это не сам, а действует по инструкциям, полученным от КГБ. И еще это свидетельствовало о том, что мое дело сдвинулось с мертвой точки.

Бродя потом в одиночестве по "медвежьей клетке”, я обдумывал предложение написать письмо к президенту. Возможно, оно и могло бы способствовать выходу из дипломатического тупика, помочь обоим лидерам смягчить свои позиции. А может, стоило бы обратиться к ним одновременно? В письме к Рейгану я бы подчеркнул мою невиновность, а также необходимость рассеять сгустившиеся над советско-американскими отношениями тучи. В обращении к Горбачеву написал бы о состоянии моего здоровья и о гуманитарных проблемах вообще.

Чем больше я думал на эту тему, тем больше приходил к выводу о том, что мог бы собственными действиями ускорить свое освобождение.

Когда по подвальным коридорам эхом разнеслись крики "Отбой!", я улегся на койку, не переставая размышлять о возможном и наилучшем выходе из создавшегося положения.

Глава семнадцатая

Проснувшись на следующее утро, я продолжал перемалывать в уме мысли об обращении к Рейгану и Горбачеву. То, что вчера вечером казалось хорошей идеей, сейчас, после ночного сна, уже не выглядело таковой. Направляясь на очередной допрос, я не пришел еще к определенному решению и готовился противостоять любому давлению со стороны Сергадеева.

На столе у полковника лежали папки с протоколами прежних допросов. Ни словом не упоминая ни о каких посланиях, он предложил мне письменно засвидетельствовать протоколы. Я внимательно читал и перечитывал его вопросы и мои ответы, и моя медлительность вызвала его недовольство.

— Вам совсем не нужно читать все подряд, — сказал он нетерпеливо. — Знакомьтесь только с ответами.

— Мне нужно знать и вопросы, — отвечал я. — Потому что Вы их ставите так, как будто моя вина уже вполне доказана. Даже раньше, чем я ответил.

Сергадеев был раздражен моими словами и не скрыл этого.

— Если считаете, что я не объективен во время допросов, можете просить, чтобы меня заменили другим следователем. Вы ведь знаете, не я один веду Ваше дело. В нашей группе три человека — я, майор Чередилов и капитан Иванов.

Но я вовсе не хотел менять следователя по ходу дела. Как говорится, к своим и черт лучше относится.

— Я знаю о своем праве, — ответил я. — И воспользуюсь им, когда почувствую в этом необходимость.

Мы вернулись к протоколам, и я сумел убедить Сергадеева поставить по-другому несколько существенных вопросов. Протоколы были затем перепечатаны, мы оба подписали их. После этого Сергадеев сказал, что на первую половину дня достаточно.

— Кстати, — добавил он небрежно, когда я поднялся, чтобы уйти, — как у Вас дела насчет обращения к президенту?

— Все еще обдумываю, — ответил я.

Я действительно продолжал думать об этом, особенно во время двухчасовой прогулки по клетке, которая последовала за моим вызовом в комнату 215.

Вечером, когда мы со Стасом закончили ужин, я решил наконец набросать черновик письма.

Этот черновик, написанный по-английски, я захватил с собой на утренний допрос в пятницу. Сергадеев потребовал, чтобы я тут же перевел мой текст на русский. Делая это, я видел, как он все время хмурится и крутит в руке карандаш.

Когда я закончил, он коротко бросил:

— Это не годится.

Его реакция разочаровала меня. Почему-то я думал, он сразу ухватится за письмо и будет способствовать его отправке за стены тюрьмы.

— Но почему?.. Как Вы предлагаете написать? — спросил я.

— Во-первых, уберите все ссылки на нашего Генерального секретаря, — сказал он резко. — И, во-вторых, перестаньте употреблять слова "так называемое дело Данилова".

Он протянул мне лист чистой бумаги, приглашая воспользоваться возможностью и написать второй вариант.

Сидя за столом, я размышлял о том, как поступить дальше. Было ясно, Сергадеев не даст мне возможности обратиться с письмом к Горбачеву, поэтому нужно решить, писать ли только Рейгану. Я знал, что многие советчики и критики правого толка склоняют его не идти ни на какие уступки. Так что обращение к нему нужно составить таким образом, чтобы оно не ослабило, а укрепило его положение внутри страны.

Я начал писать, но моя шариковая ручка плохо выводила слова на бумаге, положенной на твердую поверхность стола. Заметив мои затруднения, Сергадеев протянул мне одну из папок, лежавших перед ним на столе. Я подложил ее под свой лист, на котором начал писать, обратив при этом внимание на одно слово, написанное от руки, в правом верхнем углу папки. Прочтя его, я похолодел. Это была простая русская фамилия "Суслов". Но… Я вспомнил, что несколько месяцев тому назад в советской печати появилось короткое сообщение об аресте комментатора телевидения, Ильи Суслова, и о предании его суду военного трибунала за передачу западногерманским дипломатам каких-то секретных сведений, связанных с космической программой. Уж не пробует ли Сергадеев повесить на меня обвинение в сотрудничестве с западногерманской разведкой, помимо разведки американской?! Я попытался не дать разгуляться моему воображению. Но что удивительного в том, что даже совсем непреднамеренный поступок может ввергнуть заключенного в паническое состояние? Я отчаянно старался овладеть собой, чувствуя, что надо опередить моего инквизитора и сказать что-то такое, что бы не послужило мне во вред.

Пытаясь изо всех сил казаться спокойным, я произнес:

— Полагаю, эта папка не имеет ко мне никакого отношения?

— Никакого, — ровным голосом произнес полковник. Лицо его ничего не выражало.

Снова я постарался сосредоточиться на письме. Решил написать возможно проще: сначала подтвердить свою невиновность, затем попросить президента, чтобы он помог разрешить все это дело без ущерба для советско-американских отношений. Я обошел вопрос об одновременном освобождении другого человека американской сторо-

ной. Об этом уже говорила Руфь, когда была в нашем посольстве.

Чем больше я вглядывался в написанное, тем меньше оно мне нравилось. И все же, в конце концов, я протянул листок Сергадееву. Я сказал, что, по моему мнению, публиковать это в печати ни в коем случае не следует, но если они захотят использовать письмо, пусть оно пойдет по дипломатическим каналам прямо в Вашингтон.