Две жизни одна Россия - Данилофф Николас - Страница 59

Мастерская Сафонова, резчика по дереву, была известна чуть ли ни на всю Россию своими игрушками. Они были здесь выставлены напоказ: медведи и белки; лошади, впряженные в сани и в повозки; солдаты всех армий во всех мыслимых мундирах, с ружьями, с пушками и другой военной амуницией.

У Фролова зачесались руки, ему снова захотелось ухватиться за резец, за долото. Запах скипидара, аромат стружек вернули его на много лет назад, к тюремным временам в Петровском, когда он сам делал игрушки для детей своих сотоварищей-декабристов. Сейчас, когда он был уже не у дел, на отдыхе, самые счастливые часы своей жизни он проводил здесь, в этом подвале, вместе с внуком Сашей, для которого он стал вторым отцом. А Саша был зачарован фигурками из дерева.

"Какой волшебный мир открывался мне там, — писал потом Александр Манганари. — Мои чувства подогревались еще и тем, что нам с дедом это запрещали и в любое время могли обнаружить нас…"

Его мать, Надежда, действительно была против хождения в мастерскую, считая, что воздух там вреден для здоровья. Но они с дедом норовили ускользнуть туда в любой удобный момент. Манганари говорил потом, что эти походы содействовали развитию в нем с детства художественного чутья.

До 1872 года Фролов занимался овцеводством. Но после той страшной эпидемии его сыновья, которые успешно делали военную карьеру, стали уговаривать отца переехать ближе к Москве. В конце концов он согласился. И, спустя год, обеспокоенная керченская полиция послала срочную депешу в Москву с предупреждением быть на чеку, так как "государственный преступник" без всякого разрешения с их стороны выехал в направлении Москвы.

Чтобы находиться поближе к сыну, Фролов с семьей поселяется в Сергиевом Посаде, живописном городке в полсотне верст к северу от второй столицы. Благодаря денежной помощи все тех же друзей-декабристов, ему удается купить там деревянный дом из четырех комнат, с большим садом, где Фролов с наслаждением работает.

Единственное, что омрачило дни ушедшего на покой Фролова, — тревога за дочь Надежду. Ее брак с Виктором Манганари, флотским офицером греческого происхождения, оказался недолговечным, и она больше всего боялась, что бывший муж предъявит права на ребенка. Способная волевая женщина, Надежда мечтала стать актрисой, даже играла небольшие роли в спектаклях Малого театра, когда тот бывал на гастролях. Фролов же настаивал, чтобы она занималась более обычным делом — акушерством или шитьем на своей американской машине "Зингер". Их споры часто приводили к семейным осложнениям.

Привязанность Фролова к внуку Саше становилась все сильнее. Особенно она возросла после ухода из дома зятя Виктора. Мальчик и старик были просто неразлучны.

Фролов дремал в гостиной в доме у своего сына Николая по Малому Николопесковскому переулку, 5, в Москве, когда жена Евдокия разбудила его словами, что пришел Петр Свистунов.

Старый друг выглядел расстроенным.

— Погляди только, что за статейку накатал этот негодяй Завалишин! — заговорил он прямо с порога и почти втиснул номер литературного журнала "Русская старина" в руки Фролова.

Тот начал читать. Постепенно он все больше и больше наполнялся негодованием, переходящим в гнев.

Этот Завалишин позволяет себе, помимо прочего, обвинять декабристов в склонности к гомосексуализму, в том, что они заманивали к себе в каморки в Петровском Заводе девушек-служанок и соблазняли их. Автор высказывал также злые слова по адресу генерала Лепарского. И, наконец, Фролова сразило утверждение автора, что именно он, а не Фролов, был главным помощником доктора Вольфа. Это уже не лезло ни в какие ворота…

Евдокия тщетно пыталась успокоить мужа. В свои семьдесят семь он был уже слаб здоровьем, легко утомлялся. Она боялась, что волнение может вызвать сердечный приступ, а то и апоплексический удар.

За чаем Свистунов, который также был задет в статье Завалишина, предложил Фролову помощь, чтобы дать отпор завравшемуся писаке. Фролов знал, что бросать вызов такому острому на язык и блестящему человеку, как Завалишин, небезопасно, но все же пошел на риск. Его до глубины души возмутили эти нападки, попытка принизить прошлое, заляпать грязью их "золотую клетку". С помощью Свистунова он сочинил ответ, который был опубликован в том же журнале в мае 1882 года. В частности он писал там: "Все мои товарищи знают, что у меня не было более близкого друга, чем доктор Вольф…"

Как и предполагал Фролов, Завалишин обрушился лично на него с резкой отповедью, в которой фигурировали такие слова в адрес Фролова, как "невежественный", ''ни на что не способный".

Слышать такое в самом конце своей жизни было для Фролова невыносимо. Возможно, это и послужило причиной ухудшения его здоровья в то время.

Но если отбросить неприятности, связанные с журнальными публикациями, то в остальном эти годы можно назвать счастливыми для Фролова. Как один из старейших еще оставшихся в живых декабристов он стал чем-то вроде легенды. И никогда он, наверное, не чувствовал такого блаженства, как сейчас, сидя за самоваром со старыми друзьями, с их детьми и внуками, вспоминая прошедшие годы. Среди немногих, доживших до этих дней декабристов, посещавших дом Фроловых, был и Александр Беляев, первый жених Евдокии. Он умел лучше других заставить Фролова разговориться, и чем больше тот рассказывал, тем сильнее в них разгоралось чувство гордости, что и они были, так или иначе, причастны к мыслям и делам тех, кого стали называть "декабристами"…

Фролов не мог сдержать слез, когда одряхлевший Матвей Муравьев-Апостол попросил его сохранить письмо своего младшего брата Сергея, которое тот написал перед тем, как его вздернули на виселицу вместе с пятью другими руководителями восстания.

Радовали старого Фролова и частые визиты многочисленных членов его разросшегося семейства. Сын Николай уже давно был женат на дочери крупного правительственного чиновника; их шестой сын Гавриил родился в 1881 году. Фролов обожал своих внуков и внучек, особенно, Анечку, которая, как писал Саша Манганари, была "прелестным, очаровательным ребенком, испорченным всеми, кто ее знал…"

Семья давно уже стала для Фролова самым главным в его жизни. Он понимал, что, в сущности, он самый обыкновенный человек, что он не оставит после себя книг, которые бы могли прочесть потомки, как то сделает Завалишин или другие. Но он видел, что его любили те, кто был вокруг, и это для него много значило.

Здоровье Фролова стало резко ухудшаться почти сразу после того, как в 1879 году они с Евдокией окончательно переехали в Москву из Сергиева Посада. Возможно, сырость в доме старшего сына, где они остановились, повлияла на то, что открылись старые раны и язвы от давних кандалов и цепей. А вскоре он перенес удар, после которого наступили частичный паралич и слепота, и жить он стал тогда, главным образом, прошлым.

Он сидел, неподвижный, в кресле возле окна, вспоминая былую жизнь. И когда думал о сыновьях — Николай и Петр к 1884 году стали полковниками, — чувствовал, что прожил не зря. Молодые люди продолжили семейные традиции, их не запятнала его причастность к движению декабристов. Жаль, что его собственный отец никогда не узнает об этом.

К концу апреля 1885 года здоровье Фролова стало еще хуже. У него произошло сужение дыхательного горла, ему не хватало воздуха. Жена и остальные члены семьи видели, как отчаянно борется он против полного паралича дыхательных путей, как все его тело содрогается в конвульсиях. Евдокия молила Бога избавить мужа от мучений, но знала, что он так просто не сдастся.

Это была последняя жизненная битва старого декабриста. Он сражался со смертью так же упорно и смело, как бился за жизнь. К утру 6 мая 1885 года стало ясно, что он проиграл сражение. Родные и друзья начали съезжаться к нему в дом.