Две жизни одна Россия - Данилофф Николас - Страница 12

В конце концов мой отец взял над ней реванш, когда она уже не могла постоять за себя. Случайно это было или нет, я не знаю. Он поместил ее прах в нишу на кладбище Пер Лашез и забыл возобновить контракт по истечении пятилетнего срока. Не сообщив ничего семье, администрация кладбища бесцеремонно вынула прах Бабуты из ниши и захоронила его в братской могиле.

Но власть ее над нами мы чувствовали, как и прежде. Одряхлевший Серж, которому было уже далеко за 80, все еще лепетал о своей матери, с презрением отзываясь о ее "нелепых" взглядах и предрассудках. Когда я навестил его перед смертью, он еле слышно бормотал: "Моя бедная матушка говорила… моя бедная матушка говорила…". На Мишу она оказывала не меньшее влияние. Когда его перевозили в дом престарелых в Лексингтоне в Массачусетсе хрупким восьмидесятивосьмилетним стариком, он спросил мою сводную сестру: "А как ты думаешь, моя мать одобрила бы то место, куда вы меня везете?"

Мишино преклонение перед матерью можно проиллюстрировать одним эпизодом, о котором он постоянно вспоминал до самой смерти, хотя мне это казалось плодом его фантазии.

— Это было ранним летом 1916 года, — вспоминал Миша, — когда "ле женераль" находился на германском фронте. Мы с друзьями взяли выходной от занятий в Петроградском технологическом институте и поехали в Павловск, к северу от столицы. Мы танцевали и пели всю ночь и пропустили последний поезд в город. Пришлось воспользоваться товарняком, везущим молоко. Стояли белые ночи, когда солнце практически не заходит, и весь город окутан таинственным светом. Вдруг я увидел женщину в белом с зонтиком, идущую мне навстречу. Она подошла ближе, и я не поверил глазам своим. Это была мама. Она остановилась на секунду, посмотрела как бы сквозь меня и продолжала идти. Она, конечно, узнала меня, но не сказала ни единого слова. Через несколько часов, когда мы встретились за завтраком в своей квартире на Невском проспекте, 4, не было сказано ни слова о случившемся. Как будто ничего и не произошло.

— И что, ты думаешь, делала твоя мать? — спросил я его, слушая этот рассказ уже не раз и не два.

— Откуда я знаю, я никогда не спрашивал ее об этом.

— Он хихикнул, пожав костлявыми плечами.

Миш умер в 1986 году. Его прах я развеял на берегу океана у Скалы Бабуты.

* *

В нашей семье всегда как-то очень туманно говорили о делах Бабуты в Петербурге 30 лет тому назад. Для меня, подростка, это все было очень далеким прошлым и потому почти невероятным. Однако вскоре после моего последнего приезда в Москву на работу я имел возможность лично убедиться в том, что бабушка находилась в центре столичной жизни. Как-то в 1982 году, в пятницу, во второй половине дня, я отправился в посольство США на очередной брифинг посла. Каждые две недели Артур Хартман рассказывал двум десяткам американских корреспондентов, аккредитованных в Москве, о последних нюансах в отношениях между двумя сверхдержавами. В тот раз вопросы касались жесткой линии, проводимой президентом Рейганом в отношении Кремля. Разорвет ли Белый дом все связи с ним? Будут ли свернуты усилия по установлению контроля над вооружениями? Не вступаем ли мы в эпоху перманентного недоверия?

Через час совещание закончилось, и я ушел из библиотеки вниз, чтобы проверить свою почту. Я слышал грохот грузовиков на улице Чайковского, пока рылся в своем ящике для корреспонденции. Вдруг меня окликнул женский голос. Это была Роза, русская секретарша в посольстве. Изящная блондинка, она слишком злоупотребляла косметикой, как многие советские женщины.

— Николай Сергеевич, — обратилась она ко мне, — Вы случайно не родственник генерала Данилова?

— Да, — ответил я, — я его внук.

— Тогда у меня есть для Вас сюрприз, — загадочно сказала Роза.

Через несколько дней я опять приехал в посольство. Роза была в комнате, куда складывали нашу почту. Увидев меня, она бросилась в свой офис и вернулась с большим коричневым конвертом.

— Мой муж коллекционер, — объяснила она, вынув несколько дореволюционных журналов из конверта. — Посмотрите. Мне кажется, здесь есть кое-что интересное для Вас.

И она положила на стол журнал "Столица и усадьбы" за 1915 год, иллюстрированное издание с двуглавым орлом на глянцевой обложке, похожий на журнал "Дом и сад". Я стал медленно его листать. Весь номер был посвящен войне и участию русской знати в ней. В одном разделе рассказывалось о Великом князе Николае Николаевиче, Верховном Главнокомандующем. Я перевернул еще одну страницу. С портрета на меня глядела круглолицая темноволосая женщина в платье с высоким белым воротником, застегнутым на две кнопки. Я сразу же узнал маленькие золотые часики на золотой цепочке, висевшие на шее инициалами внутрь. Волосы ее были темнее и гуще, но прическа та же самая.

Это она, жена заместителя начальника Генерального штаба, Анна Николаевна Данилова — моя Бабута, улыбалась мне загадочно, как русская Джоконда.

Глава четвертая

Раз-два, раз-два… Два конвойных, по одному с каждой стороны, вывели меня из комнаты 215 и повели мимо других комнат, где производились допросы, мимо туалета к дубовой двери в конце коридора. Один из них нажал кнопку электронного замка. Дверь открылась, и мы вошли в старую часть тюрьмы. |

Я очутился на балконе, опоясывающем все чрево пещерообразного помещения. Здесь было четыре или пять ярусов камер, каждая из которых выходила на балкон. Пространство в середине было закрыто металлической сеткой, очевидно для того, чтобы заключенный не мог перелезть через перила балкона и прыгнуть вниз.

Конвойные молча повели меня вниз по железной лестнице в средней части здания. Когда мы спускались, мой провожатый справа громко щелкнул пальцами, предупреждая других охранников, что ведут заключенного. Лефортово — тюрьма, где заключенные находятся почти в полной изоляции. Кроме соседа по камере, ни один заключенный не может даже увидеть другого.

Чем дальше мы шли, тем больше я ощущал свою, беспомощность. Мы спустились в подвальный этаж, где за старым деревянным столом под стенными часами сидело несколько охранников, и пошли по длинному коридору с окнами, забранными железными решетками. Наконец мы вошли в комнату, стены которой были выложены кафелем. Кроме деревянных скамеек, здесь ничего не было. Пахло как в раздевалке. Конвойный отпер одну из многочисленных дверей и пригласил нас следовать за ним. Мы вошли в крошечную, 5—6-метровую комнату. Здесь стояли стол и пара стульев. Дверь захлопнулась. Все молчали.

— Чего мы ждем? — наконец спросил я, боясь услышать ответ. Но его и не последовало. Я попытался пошутить с конвоирами, спросив, какое у них звание. Один был лейтенант с двумя звездочками на погонах, другой — старший лейтенант — с тремя звездочками. Их сравнительно высокое звание свидетельствовало о важности моего дела. Казалось, они глядели сквозь меня, делая вид, что не слышат, что я говорю. Повысив голос, я спросил еще раз:

— Так чего же мы все-таки ждем?

— Врача, — пробурчал один и вновь замолчал.

Наверное, в тюрьмах всех стран существует правило производить медицинское обследование вновь заключенного. Я старался выбросить из головы приходившие на память рассказы о злоупотреблениях, связанных с психиатрическим лечением в Советском Союзе, хотя, как журналист, я хорошо знал о подобных случаях. По мнению советских идеологов, любой советский гражданин, критикующий режим, психически неуравновешен и должен быть "реформирован". В 1983 году Советский Союз исключен из Международной ассоциации психиатров за применение медицинских препаратов для "лечения" диссидентов. Может, у КГБ есть специальное средство превратить мою волю в бесформенную, желеобразную субстанцию?

Не помню, сколько мы ждали. Казалось, вечность, но, наверное, не больше 15–20 минут. Наконец, открылась дверь и вошла врач, средних лет женщина с недовольным лицом в белом халате. Это меня не удивило, так как примерно три четверти всех советских врачей — женщины, хотя ведущие медицинские специалисты — мужчины.