Соблазнительный маленький воришка (ЛП) - Бренди Меган - Страница 100

Я не совсем уверена, чего он ожидал от меня услышать, но я знаю, что это было так. Он знал, что я скучала по нему, он знал, что я схожу с ума и ничего не могу с этим поделать, потому что я сказала ему об этом меньшим количеством слов. В нашей ветке сообщений не менее двадцати сообщений, подтверждающих это, и мы оба это знаем. Он знал, и я почти уверена, что именно этого он и хотел.

Я делаю шаг к нему, его глаза сужаются и мечутся между моими.

— Быть отвергнутой или забытой тобой? — Мои брови приподнимаются. — Это похоже на клеймо на моей коже, на каждом ее дюйме. Это как горящая плоть, болезненная, сырая и не поддающаяся лечению. Это было похоже на жизнь со спицами электрошокера, вонзившимися в мою кожу, с кнопкой, застывшей во включенном положении, и вечной батареей. Вот на что похоже быть нежеланной тобой. Буквальная пытка, настоящая физическая боль, которая не проходит, и я даже не отрицала этого, потому что знала, что заслужила это. Я не хочу оправдываться перед собой, потому что, поверь мне, я хорошо осознаю, что я могла бы сделать, даже если я все еще верю, что результат был бы действительно хреновым, но я предупреждала тебя. Я говорила тебе, что это произойдет. Я говорила тебе, что мой мир неумолимый и неприветливый, но я все равно хотела тебя. Мне было достаточно обладать тобой, и часть меня считает, что я должна ненавидеть тебя, потому что тебе было недостаточно обладать мной.

Затем он резко подается вперед, хватает меня за подбородок и приподнимает его так, что мне приходится смотреть на него снизу вверх, пока он говорит сквозь стиснутые зубы.

— В одном ты права. Недостаточно. Никогда не будет, потому что быть моей означает, что каждый должен знать, чего он не может иметь, к чему не может прикасаться, а большинству даже смотреть запрещено. Это означает, что каждый знает, чем рискует, если осмелится. Это означает, что каждый, кто это делает, извлекает урок, чтобы их ошибка не повторилась. Другого выхода нет. Не тогда, когда это касается тебя. Они могут забрать все, что принадлежит мне, и сжечь это дотла, и я не моргну глазом, но ты? — Его глаза вспыхивают яростью. — Я предупреждал тебя о том, что произойдет. Вот и результат.

То, как он произносит эти слова, вызывает у меня чувство страха, в его глазах вспыхивает более глубокий смысл, который я не могу расшифровать. Когда я говорю, я действую осторожно.

— Мне нужно, чтобы ты понял, что у меня ничего не было для себя, не совсем. Ты был единственным, что у меня было, и принадлежало только мне. Мой отец. — У меня щемит в груди при упоминании о нем. — Он… он так или иначе приложил свои руки ко всем аспектам моей жизни.

Он усмехается.

— Это прямо-таки преуменьшение этого гребаного года.

Я хмурюсь, качая головой.

— Это правда. Ты, единственное, что я выбрала эгоистично.

— Ты сделала это? — Выпаливает он в ответ, занимая мое место и поддерживая меня до тех пор, пока задняя часть моих икр не касается края дивана. — Ты выбрала меня? Ты выбрала меня так же, как я выбрал тебя? По-настоящему и полностью. — Он прижимается ближе. Его тело крепко прижимается к моему. Его рука скользит вниз по нижней части моего горла. Его глаза прожигают дорожку вдоль ее пути, когда он шепчет: — Абсолютно, блядь, безрассудно?

В его тоне слышится сумасшествие, нотка предупреждения, от которой меня бросает в дрожь. Мой язык высовывается, чтобы облизать губы, и его глаза устремляются навстречу контакту, его зубы впиваются в его собственные губы, когда с него срывается низкий стон.

— Я предупреждал тебя, Богатая девочка. Я сказал тебе, что ты моя и это значит, все должны были знать. Все должны были понять.

Мои брови приподнимаются, беспокойство пробирается по моей спине.

— Понять что?

— Что происходит с людьми, которые трогают или осмеливаются посягать на то, что принадлежит мне.

Мы смотрим друг на друга долгую минуту, и, хотя его слова понятны, смысл, стоящий за ними, теряется для меня, но затем я слышу, как где-то в комнате звонит мой телефон, и реальность возвращается ко мне.

— О боже мой. — Я убегаю, шаря глазами по сторонам в поисках источника звука, паника комом встает у меня в горле.

Пожалуйста, будь хорошей новостью, пожалуйста, будь хорошей новостью.

Я замираю, когда он звонит снова, и смотрю на Басса, который достает его из кармана и протягивает с пронзительным взглядом. Имя моей сестры мелькает на экране, и у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю звонок, который поступил в тот день, когда умерла моя мать.

Моя близняшка, с которой я впервые в жизни была разлучена, позвонила мне, чтобы сказать, что наша мать умерла и что она была совсем одна, когда обнаружила тело. Мои глаза горят, затуманиваясь, но Басс все равно держит мой сотовый в заложниках.

— Бастиан, мне нужно ответить. Это может быть связано с тем, что произошло…

— Это не так, — обрывает он меня.

Мой рот открывается, но быстро закрывается.

— Откуда ты знаешь, что я собиралась сказать?

— Удачная догадка.

Мои глаза сужаются, и его слова, сказанные несколько мгновений назад, возвращаются ко мне. Он сказал, что они должны были знать, что они должны были понять, а не то, что им это нужно или они захотят.

Прошедшее время.

Нет, нет.

Он бы этого не сделал … Я имею в виду, он не мог… не так ли?

Мой взгляд падает на новые туфли и джинсы, на сверкающие часы, инкрустированные бриллиантами, на его запястье, и мой пульс бешено колотится в ушах. Я смотрю на него в ужасе, но выражение его лица остается таким же непроницаемым, как и всегда.

— Бастиан… что ты сделал?

Его взгляд становится жестче, но я могу заглянуть за пределы гнева, глубже, в разбитую душу внутри, ту, что говорит с моей. Он ничего не говорит, но, когда мой телефон звонит снова, на этот раз он отвечает, держа устройство между нами и включив его на громкую связь. Я не могу обрести дар речи, но мне это и не нужно. Человек на линии говорит за меня.

— Милая, — растягивает осторожный тон моего отца.

Мои колени дрожат, и я судорожно втягиваю воздух. Глаза Бастиана напрягаются еще больше, не отрываясь от моих, его пальцы на телефоне белеют, потому что он так сильно сжимает его.

— Папа? — Пытаюсь дышать.

— Ты в порядке? — Выпаливает он, но в его тоне слышатся мягкие нотки.

Я киваю, хотя он меня не видит, быстро сглатываю и отвечаю хрипло:

— Да, я в порядке. А ты? — Вопрос вызывает у меня тихий шепот, и на мгновение я задаюсь вопросом, слышит ли он вообще. Я хочу сказать, что не уверена, почему я боюсь этого ответа, но, глядя в глаза Бастиану, я не уверена, что это правда.

— Роклин, мне нужно, чтобы ты сказала мне, где ты находишься, — говорит он вместо этого.

Губы Бастиана сжимаются в твердую линию, но он ничего не говорит, ничего не требует и не вешает трубку, даже когда мой отец добавляет:

— Ты в опасности. Скажи мне, где ты находишься.

Мой рот открывается, затем закрывается, а затем он снова делает то же самое, потому что, с одной стороны, я хочу сказать ему, где я нахожусь, хотя бы для душевного спокойствия, и потому что он мой отец, и он спросил. Я всегда делаю то, что мне говорят. Мне приходилось.

С другой …

— Роклин. — На этот раз мое имя звучит как требование, и губы Бастиана слегка изгибаются.

Я не знаю, что происходит, но я знаю, что с моим папой все в порядке, потому что я слышу это из его уст. Он позвонил со своей линии на мою, и слова, которые он произносит, это не те слова, к которым был бы принужден заключенный, чтобы выманить меня, и мы говорим о моем отце. Он получил бы тысячу порезов на коже и умолял бы о большем, прежде чем даже подумал бы о том, чтобы променять меня на кого-то другого из нашей семьи. Повсюду кровь. Семья это все.

Но я выросла, и я уже давно это знаю, поэтому, когда мой отец в очередной раз требует ответа, я даю ему единственный необходимый.

— Я с Бастианом.

— Где? — Огрызается он, уже зная это.