Ост-Индский вояж (СИ) - Волошин Константин - Страница 56

— Нам будет не так тоскливо вместе, — пояснил он своё предложение.

— Меня не поймут соседи, сахиб, — опустила голову Панарада. — Я боюсь.

— Что тут такого, Панарада? Это обычная работа для тебя. Соглашайся. Я белый человек, и ко мне никто не посмеет относиться плохо. Местный султан подписал бумагу об этом. Будем жить, работать на земле и проживём.

Она долго не соглашалась, но уступила и осталась жить в своём бывшем домике, где имелась клетушка, которую и привела в порядок.

Уже через неделю Сафрон с удовольствием подумал, что его поступок оказался для него столь благотворен, что на душе стало покойно и легко. Он возился на огороде, выращивал овощи, батат, холил плодовые деревья, и мечтал о времени, когда сможет насладиться плодами своего труда. И он ни от кого не зависел. Панарада ему всячески помогала, молчаливая и старательная.

Казак раз в два-три месяца отправлялся проведать друзей и возвращался всегда довольный и воодушевлённый. Те обязательно давали ему немного денег, поддерживая, и ободряя. Особенно старался Аким. Тот и воровал не так нагло, как Данил, и постоянно уговаривал пожить хоть недельку в тиши фактории.

— Не могу, Акимушка! — возражал Сафрон. — Земля ждёт моих рук. Очень приятное занятие, друг, копаться в ней, ожидая урожая. Жди, скоро опять приеду.

— Знаешь, друг, возьми у меня мула. Он тебе пригодится в городе. Негоже белому человеку пешком всюду ходить. Возьми, прошу!

Сафрон подумал и согласился. Уже по дороге домой, ведя мула за повод, подумал, что можно его продать, купить лодку и ловить рыбку в заливе или реке Татипи, что протекает в городе.

Однако мула не продал, а на лодку наскрёб. Купил старенькую, долго ремонтировал, латал, пока она не стала почти новой и пригодной.

— Панарада, жди меня с рыбой, — улыбался он, отправляясь первый раз на ловлю, прихватив небольшую сеть и удочку с крючками.

Женщина слегка улыбнулась и наклонила голову, поправила сари и ушла, так и не ответив на слова Сафрона.

Тот проводил её глазами и вдруг обратил внимание, на её довольно грациозную походку и совсем не пожилую фигуру, хоть и закутанную в сари. Это открытие так возбудило его, взволновало, что он минут пять не мог и не хотел успокаиваться. И потом, на рыбалке он часто возвращался мысленно к тому моменту, когда понял, что его служанка весьма привлекательна и соблазнительна. Он даже поспешил вернуться, хотя улова едва хватило бы на обед.

Сафрон стал внимательно присматриваться к Панараде, и все больше убеждался, что она запала ему в душу. Вспомнил прежнюю женщину на фактории, но это воспоминание никак не всколыхнуло его сердце. Заметил, что с этого дня она стала ещё больше замкнутой и молчаливой, а её старания возросли, что удивляло и тревожило Сафрона.

Однажды он спросил, пристально всматриваясь в её лицо:

— Пана, почему ты никогда не сядешь со мной поесть? Мне так очень неприятно одному тут сидеть.

Она опустила голову, долго не могла произнести ни слова, а Сафрон все настаивал и она ответила:

— Мне не положено, сахиб. Это большой грех. Я нечистая.

— Что за глупости ты несёшь, Пана? — вскричал он и даже поднялся с табурета. — Я ведь не вашей крови и для меня это ничего не значит. Я хочу — и ты должна подчиниться. С этого дня ты будешь завтракать, обедать и ужинать со мной вместе. И слышать ничего не хочу!

Он видел, как женщина перепугалась и убежала в сильнейшем волнении. Он совершенно не интересовался местными обычаями, но они всё же вторгались в его сознание и отмахнуться просто так от них он не решался. Было небезопасно пренебрегать этим среди туземного населения. Но Сафрон подумал, что никто не сможет уличить их в нарушении законов и с лёгкостью настоял на своём.

А по прошествии пары месяцев он даже потребовал от Панарады принять от него предложение сожительствовать с ним. Она долго отказывалась, хотя он с лёгкостью увидел, что это лишь дань обычаю, а на самом деле она вовсе не прочь принять его. Ему пришлось с грубостью и резкостью всё же склонить её к сожительству, чем и вовсе опустил женщину в уныние и тревогу.

— Пана, ты перестань убиваться! — даже покрикивал он на неё. — Что тут такого. Мы свободные люди и можем распоряжаться собой по нашему усмотрению!

— Нет, сахиб! Это до добра не доведёт. Мы не сможем долго скрывать наши отношения. К тому же сахиб моложе меня и это позор для меня! Позор во всем!

Сафрон успокаивал, ласкал и целовал. Она же таила в себе закоренелый страх и боязнь быть побитой камнями, коль народ узнает про её грех.

— Знаешь, что я тебе скажу, — однажды заметил Сафрон. — Мне надоело, что ты постоянно переживаешь и страшишься за себя, да и за меня, как я полагаю. Мы продадим эту хижину и переберёмся в другое место, где тебя никто не узнает. Ты выбросишь все приметы твоей касты, и мы заживём спокойно и дружно.

Лицо её так выразительно показало ужас, что Сафрон испугался и тут же с рвением принялся вновь успокаивать Панараду, говоря:

— Какие же вы тут странные и забитые люди! Всего боитесь и не можете осмелиться ни на один шаг, чтобы вырваться из сетей обычаев! Перестань и успокойся! Кто может догадаться, что ты нечистая, коль всё, связанное с этим глупым обычаем, мы обратим в прах? Покорись и всё станет намного лучше!

Она стояла на своём, и после этого разговора перестала подпускать его к себе, ночуя опять в одиночестве и запирая дверь.

Сафрон возмущался, но что можно было сделать? Он некоторое время терпел, а потом неожиданно уехал к друзьям и пропадал почти три недели.

— Вот, Пана, — сказал он, выложив на стол несколько десятков фанамов, не больше десятка шиллингов, — я достал денег у друзей. Они даже не захотели требовать возврата долга. Мы продаём всё здесь и переезжаем в район, где тебя никто не узнает. Меня не устраивает твоё поведение!

Она покорно склонила голову, молчала, и Сафрон не смог определить её отношение к его предложению. Это его не смутило и он стал искать покупателя.

Недели три спустя он всё продал, нагрузил двуколку, посадил Панараду среди нехитрого скарба и тронул вожжами мула. Больше всего ему было жаль лодки. Но тут же решил сам такую построить, как только устроятся на новом месте.

Они долго блуждали по местностям к югу от Сурата, пока Сафрон не остановился у большого селения Вагхай вблизи горы Салхер, что возвышалась точно на востоке. Горная речка торопливо сбегала к океану, а кругом раскинулись сады и поля крестьян, где все дни копошились люди, обрабатывая тощие поля. Сафрону понравилось место своим прохладным воздухом и видом горных склонов, покрытых джунглями, где можно было услышать величественный рык тигра, вышедшего на охоту.

Староста с трудом мог поверить, что белый человек решил поселиться в таком месте, да ещё с местной женщиной. Он даже предложил вначале получить от местного правителя-раджи дозволение на этот редкостный шаг. Но Сафрон сумел убедить его и он согласился. Даже вскоре подыскал неплохой участок земли, который покинула семья, умершая от болезней.

— Хижину мы спалим, — заявил Сафрон, — построим новую и будем тут жить в своё удовольствие. С нас никто брать подати не станет, опасаясь мести белого начальника.

Женщина была грустна, озабочена и молчалива. А Сафрон понял, что она сильно устала после трёхнедельного путешествия по ужасным дорогам в поисках подходящего места.

Денег у него хватило на все покупки, даже несколько монет оставалось на чёрный день. Вскоре он узнал, что милях в ста находится португальская колония и крепость Даман, и что туда можно поехать за покупками.

Вдруг Сафрон понял, что Панарада ждет ребенка и это открытие так обрадовало его, что он тут же заявил, что должен жениться на ней, чтобы ребенок был законнорожденным. Услышав такое, Панарада так испугалась, что лишилась дара речи. А Сафрон ещё спросил:

— Пана, ты почему не общаешься с соседями? Разве так хорошо поступать? Ты живешь затворницей и дальше нашего участка ни шагу!