Чужбина с ангельским ликом (СИ) - Кольцова Лариса - Страница 90

Но нагружать Ноли оказалось непростым делом, — она ускользала от любой нагрузки столь ловко, взваливая её на тех, кто рядом, в том числе и на Элю, что оставалось лишь удивляться такому её навыку. Даже меня она не всегда слушалась.

Ноли продолжала свешиваться из открытого окна в жажде уловить, о чём именно наша перебранка с Элей, — так ей показалось.

— Не слишком ли ты распустилась, орёшь по ночам и ставишь себя вровень с госпожой? — спросила Ноли. — Не слишком ли много воли вы ей дали, госпожа Нэя? Госпожа Лата так и говорит, что у нас разболтанная трудовая дисциплина. Не пора ли нам обзавестись плёткой, как у хупов, чтобы приводить иных бездельниц к порядку? А вы думаете, госпожа, что все спят на своих местах? Не так! Пройдитесь по комнатам, там половина постелей пуста! — она решила таким вот способом поддержать меня, а вовсе не поучала. Такого она и в голове не держала. Я строго приказала ей исчезнуть с глаз долой. Она сгинула, проявив послушание, надеясь на мою милость с назначением её на должность, но окно не закрыла. Я была уверена, что она так и стоит сбоку от окна, продолжая подслушивать.

— Следит за порядком, — прокомментировала Эля. — Как думаешь, не построить ли ей будку у наших ворот? Отменная чуткость ко всякому ночному шороху… — тут Эля замялась, не желая выдать то, что и без того не являлось для меня тайной. Эля зачастую возвращалась в «Мечту» уже ранним утром, крадучись и без обуви пробираясь в свой закуток. Но я знала, что некоторые из девушек возвращаются ещё позже! Ловко и незаметно пробираясь на свои рабочие места, они делали вид, что никуда не отлучались ночью.

— Будет охранительницей наших снов. Боится, как бы Лата не разгромила нашу «Мечту» за повальную распущенность персонала. Бывшие потаскухи, как я заметила, самые рьяные борцы за чистоту нравов, как выпадают в возрастную уценку. Что наводит на размышления по поводу прошлого и самой Латы-Хонг. Кто она, собственно? Как сама-то сюда попала, да ещё на такую должность в Администрации города…

— Ты стала слишком распущенной, — строго сказала я Эле. — И на язык, и в смысле ублажения чрева, и того самого, что ниже по своей локализации.

— Да, — согласилась она. — Не приложи я к тому невероятных усилий, никто меня ублажать не станет. А ты-то как выживаешь без всякого нашего женского ублажения? Одно это, всегда такое краткосрочное счастье нам и доступно, да и за его вкушение нас почему-то вечно осуждают. Кому-то очень хочется, чтобы не только в муках мы рожали своих детей, но и зачинали их без всякой радости. А дети, доложу я тебе, тоже такая тягота для души и обременение телесное. Ведь будь я одна, сколько сил бы я сэкономила, а так на износ живу! И ведь вырастут они, а слова доброго от них не дождёшься…

— Много ты сама добрых слов о своей матери говоришь? — перебила я. — Только и перечисляешь, что она тебе не додала, да что не так сделала.

— Так и есть. Я и говорю, жизнь женщины всегда насильственное принуждение её к жертвенности и со стороны природы, и со стороны мужчин, и со стороны детей тоже. А благодарности нет ниоткуда. Если сама себя не порадуешь, конечно… Пошла бы, развлеклась с таким-то пригожим мужчиной, с таким-то красавчиком! Я вот и о заплесневелый пенёк трусь, если уж рядом никого стоящего… Может, найду кого? Тут же город невиданных прежде возможностей!

— Найдёшь! — утешила её Ноли, вновь возникшая в раскрытом окне. — Кто бы и сомневался в твоих способностях…

— Ноли! — прикрикнула я, уже догадавшись, что в «Мечте» пробудились все, исключая разве что неусыпного стража Ихэла и его жену, которых и грохот бури не разбудил бы после того, как они насытились своим взаимным супружеским счастьем. — Немедленно закройте окно! Не мешайте другим спать!

Ноли подчинилась, исчезла из оконного проёма, но окно прикрыла лишь частично.

— Ты заметила, какие плоские у неё груди? — спросила Эля. — Из-за этого она и кажется худее, чем есть. Хотя у неё и ножки тонкие, бёдра узкие, зад плоский. По виду есть подросток, я видела, когда к ней заходила перед сном, а по лицу-то, увы! Цветок засушенный и давно уж отцветший. Ведь она голая спит, хотя и я от духоты так маюсь порой.

— Поэтому ты и приходишь всегда под утро! — опять высунулась Ноли. — Но даже твои бодрые скачки по мужским похотливым телам не способны растрясти твои ягодицы, пухлые как подушка! И ноги у тебя кривые!

— Ноли, ещё одно твоё слово, и я назначу тебе штраф за нарушение правил поведения! — строго прикрикнула я. Ноли опять пропала из своей амбразуры, и я засмеялась, догадавшись, сколько ещё убойных снарядов она могла бы метать в Элю.

— Грудь торчком, а Судьба-то её тычком, — зашептала Эля. — Мужики всё равно её не любят. А ты знаешь, что в прошлом она снималась в кино для мужчин именно потому, что телом тонкая да вёрткая? Изображала темпераментную женщину, будучи вялой и безвкусной по своей природе. Иначе, каким образом так и не сумела ни за кого зацепиться? Я бы того заводчика самого раскалила, расплавила как тот же металл, и вылила бы из него любую форму… А она что? Притащилась от него в старом платье и даже без смены нижнего белья. Ходила по столице, завернувшись в какую-то пелерину цвета ржавых листьев…

— А в пелерине этой зашиты были «слёзы Матери Воды», — сказала я.

— Откуда бы?

— У Ифисы, сострадательной ко всем убогим, она какое-то время и жила. Ифиса и подарила ей на прохладную погоду свою старую пелерину. Потом Ноли ушла, а пелерину бросила. Дескать, себя не уважать, чтобы в такой ветоши разгуливать. Ифиса в распоротой подкладке этой самой пелерины нашла «слёзы Матери Воды», — камушки чистейшей воды и прозрачности. Ифиса решила, что те камушки под швы забились, а Ноли их не заметила, как клад свой извлекала.

— Камушки-то Ифиса вернула? — поинтересовалась Эля.

— Нет. За постой и кормление она же так и не заплатила, хотя и обещала, как разживётся. Но разжившись, о том забыла. Обрядилась в шёлк и атлас, домик неплохой арендовала себе, даже с садом, на одной тихой столичной улочке, а про затраты Ифисы и думать забыла. Даже враждовать начала по прежней своей привычке. Ифиса же благородных свойств женщина, никому вреда не делает и за обиды не мстит. Вот Ифиса и оставила те слезинки Мать Воды себе. На память о людской благодарности. А у Ноли всё настолько наладилось, что я удивилась, зачем ей работа в моей «Мечте»?

Эля замигала своими наигранно-кроткими глазками, как делала и в детстве, пытаясь что-то скрыть, — Ну, это мне неизвестно, что там у неё наладилось, что нет. Привыкла себя продавать, думала, что потом все о том забудут, как денег накопит и набьёт добром короб жены себе. Да вместе с этим не заметила, как молодость свою растратила. Красоты-то особой или таланта и по юности не наблюдалось, как и умения обласкивать души, а не только причиндалы мужчин. Теперь-то уверяет, что мужчин терпеть не может. Хотя, если тебя треплют как продажную шкуру, все свои сальные места тобой вытирают, после такого у всякой пропадёт желание любить…

— Эля, прекрати терзать мои уши своими несносными откровениями! И не воображай, что я забуду о высадке новых цветов!

— Мне и штраф, и посадка цветов, а Ноли лишь предупреждение? Где же справедливость?

— Ладно. Штраф отменяю. Но цветы высадишь, возьмёшь себе помощницей Ноли. Если не согласится, то тогда уже Ноли будет оштрафована за нарушение трудовой дисциплины!

— Слушай, я тебе всё открою, — Эля прижалась к моей щеке, щекоча кожу, — Она у тебя спряталась от этого металлического урода. Он по всей столице её искал, чтобы утащить опять на свою жуткую болотистую окраину. У него ж потребность поиздеваться со вкусом никуда не делась, а таких выносливых как Ноли, поди и поищи. Он таковых не нашёл, вот она и прячется временно. Если уж честно, без женской нашей необъективности, она ж привлекательной особой была, у самой Гелии в приятельницах ходила, пока это чугунное чудище её не раздавил, все соки выдавил из неё, потому она и страшной такой стала. Пусть уж она у нас отсидится, ведь трудится на совесть, а?