Русские дети. 48 рассказов о детях - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 94

– Дура! Мерзавка! Зачем ты его туда потащила! Видишь же, что шторм! Сама-то плаваешь как утка, дрянь!

Тата попятилась и огляделась. Пляж был пустынен, и эти слова могли быть обращены только к ней. Куда-то исчезли маяк «Нарва» и сосны, живые и поваленные, отполированные ветром до серебряного блеска, из которых рачительные эстонцы вырезали скамейки. Да и сам пляж был обширнее и напоминал скорее бакинский: навесы, лежаки, южная растительность, из которой выглядывали белоснежные строения. Старая тётка в татуировках морщин хлопотала вокруг мужика в смешных трусах.

– Собирай шмотки, идём в отель! Твоему мужу надо в медпункт, если тебе, конечно, не вовсе на него насрать! Нормальные люди с утра посмотрели прогноз в Интернете и пошли в город по магазинам, а этой неймётся – хорошо купаться в дождь, никого не будет! Конечно не будет, у людей мозги-то есть…

Не переставая возмущённо бормотать, тётка собрала свое го обиженно сопящего сына, и они потащились к выходу с пляжа.

Одеваться Тата с Викой не стали – всё равно ливень. Так, мокрыми, в водорослях, и побежали к дому: скоро должна была начаться серия про собаку Баскервилей. Дед сидел на веранде, пил чай и читал газету.

– Мы купались в шторм! – радостно сообщили ему сёстры.

Дед фыркнул:

– Да какой это шторм! Баллов пять-шесть, не больше.

От бабушки им, разумеется, влетело.

Вячеслав Курицын

Рождественский рассказ

Большие жёлтые машины помешают сказочному городку! Он должен вырасти, твёрдо сказал папа, в самые ближайшие дни, а эти хозяйски расселись, как большие птицы со сложенными клювами… может, не знают, что запланирован городок?

Потливой ночью, разбавленной тревожным шепотком в коридоре, Велька, уже, казалось, уснувший, вдруг сел в постели и хлопнул себя ладонью по лбу. И сказал тихо: «Ёлки-моталки!» Конечно, машины возникли строить сказочный городок. Он ведь не гриб и не дерево, он самостоятельно не вырастет. Какой Велька всё-таки ещё маленький и, не взирая на все пятёрки, часто не понимает самых простых вещей. Понимает, но не сразу соображает. «Тугодум», есть такое слово. Да, ещё маленький, пусть не такой, каким его считает бабушка, которая в корявых коричневых колобахах, сваленных у боковой стены зелёного здания театра, отказывалась признавать декорации из оперы «Садко», куда Велька ходил вместе с двоюродной задавакой Ксаной.

Тогда стояла осень, по городу вывесили чёрные шары штормового предупреждения, ветер гнал мимо театра лавину золотых листьев, и они, потрепавшись на декорациях, оседали в Крюковом канале, а там, хоть и холодно, пыхтел трубой туристический кораблик. Доносился тенорок экскурсовода: «А всего у Александра Сергеевича в нашем городе около двухсот адресов». Бабушка смешная… будто Велька не понимает, что декорации из картона и разбираются по частям. Они не растут на сцене, и сказочный городок сам на площади не растёт.

Следующим днём, когда возвращались к обеду, Велька потихоньку увлёк маму от прямого пути, чтобы пройти через ратушную площадь. Мама отвлеклась, сжимала Велькину руку крепко, почти больно (он вежливо регулировал напор вращением кисти) и позволила себя сбить: лишь у ратуши удивилась, что они вышли к своей улице с другой стороны. Машины вытянули клювы, которые оказались, как Велька уже догадался, кранами. На площадь сгружали толстые связки коричневых ребристых щитов, и Велька, проходя мимо одной из стопок, небрежно постучал по дереву и глянул на маму: «Будут домики строить». Мама кивнула. Лицо усталое, невесёлое, нос будто вытянулся. «Скоро праздник», – сказал Велька. «Праздник ещё… через полтора месяца, – сказала мама. – Ты уже поправишься. Пойдём всюду гулять, пойдём в цирк». – «И на хоккей, папа обещал», – сказал Велька. «Да». – «А городок откроется за месяц до праздника». – «Примерно». – «Папа сказал, ровно за месяц». – «Хорошо… Значит, скоро».

Деды Морозы, по-здешнему Николаусы, махали рукавицами, оседлав сосредоточенных пятнистых оленей, из каждой витрины, а в Петербурге, когда Велька улетал, новогоднего оформления ещё не было.

Есть он в последнее время совсем не хотел, пожевал кое-как оладьи, испечённые доброй, но бестолковой, знающей не больше десятка русских слов тётей Кларой, нехотя залез в кровать, прикрыл глаза. По зыбкому экрану на обороте век пробежала наискосок шустрая струйка пятен, как оленья упряжка, ещё раз, ещё. Дед Мороз из пятен не складывался, Велька больно надавил пальцами на глазницы: ему почему-то запрещали это делать, а такой вспыхивал в этот момент в голове волшебный узор, серебряный, ртутный, круговым веером, как компьютерная заставка! Компьютер сейчас был очень дозирован, после отдыха допускалось полчаса телевизора. Велька досмотрел начатый позавчера фильм про львёнка и марсиан. Потом гулял с мамой у церкви, где был мягкий резиновый асфальт, чёрный, покрытый сейчас серебряной плёнкой инея, а рыжий Лукас снова пришёл с футбольным мячом, и они пинали мяч прямо в стену церкви. В первый раз мама хотела им это запретить, но так поступали все дети. Велька почти не говорил по-немецки, только этой осенью, во втором классе, начались уроки языка, но с Лукасом подружился сразу. Лукас ещё приносил крошечный, но умный фонарик: он не просто мог высвечивать на бугристых камнях, из которых сложена церковь, белые, жёлтые или красные круги. Он ещё реагировал на голос. «Рот!» – говорил Лукас – или: «Гельб!» – и фонарик слушался.

В тот же день, или на следующий, Велька, возясь перед ужином с учебниками, наткнулся в хрестоматии на стишок, который недавно читал с папой безо всякой хрестоматии.

За стишком шёл вопрос: «Как автор обыгрывает фамилию героя?» Велька вдруг заскучал по Петербургу, по своему классу, по Мите Корочкину, другу по парте, и Митиной сестре Люде, которая сидела как раз перед Велькой и которую он весь первый класс хотел, но не решался дёрнуть за косичку, а в этом сентябре наконец дёрнул. Люда быстро обернулась и остро отточенным карандашом больно ткнула Вельку в руку, и глаза у неё тоже были острые, быстрые, но в тот момент она в лицо Вельке не глянула, только ткнула.

Все ребята, конечно, сейчас завидуют, что он в Берлине, особенно когда подступил Новый год и на немецких улицах появляются сказочные рождественские ярмарки. Видеофильм о такой ярмарке показывала в классе Генриетта Давыдовна, и у Вельки как-то по-особому прыгнуло сердце, когда он увидел толстый ёлочный венок, краснолицых людей в красных шапках, поднимающих кружки с горячим чаем, резные домики со сластями и сосисками.

Велька уже знал, что в Германии именно на Рождество особые, ни с чем в мире не сравнимые сосиски, есть даже длиною в полметра. Это почти две школьные линейки, если продлить одной другую. Папа обещал поехать с Велькой в Берлин следующим летом, а когда-нибудь – и на Рождество. Но так всё закрутилось, взъерошилось, что вдруг собрались да приехали после первой четверти. И сейчас, медленно водя карандашом по бумаге, Велька подумал, что они, Митя и Люда, может, и не очень о нём вспоминают, может, к Мите уже кого-нибудь и подсадили. Вспомнился школьный двор, в котором красовался отреставрированный, блестящий скульптурный мальчик с горном, такой порывистый, привставший на носочки. Велька, вспомнив его сейчас, сделал движение плечами, повёл назад лопатки, как крылышки, стал вытягиваться вверх и вперёд, тут на страницу хрестоматии, на портрет пуделя, шлёпнулась большая красная капля, и всё поплыло. Прибежала мама, его рано уложили в постель, он быстро уснул, но ночью проснулся и опять долго возился, удобно размещая подушки. Из коридора сочился бледный луч, а по улице редко-редко, но проезжали загулявшие автомобили, и уже другой луч, короткий, но яркий, скользил по потолку, и Велька хотел застать, как два луча совместятся, встретятся… не получалось!