Театр тающих теней. Конец эпохи - Афанасьева Елена - Страница 66

И тихий цокот копытец…

Поросенок Пафнутий елисеевского прислужника Ефима путается у Николая под ногами… цок-цок…

Николай оступается и… со страшным грохотом падает прямо на несчастного, завизжавшего Пафнутия…

Споткнувшаяся об эту кучу-малу почти слепая старушка Врубель выпускает из рук кастюльку с только что снятым с плиты супом из воблы…

Кастюлька падает на Николая, своим телом невольно прикрывшего от ожога несчастного поросенка…

Обожженный Константиниди издает дикий вопль…

Вова Познер и Лёва Лунц падают на эту кучу-малу сверху, пытаясь вырвать кортик из рук Константиниди и схватить его за руки, лишив возможности движения…

Анна, ощутив, что холодное лезвие больше ей не угрожает, бросается через столовую в гостиную и прячется за скульптурой Родена…

Николай вырывается из-под мальчишек, поранив щеку Володи Познера, и, вскочив на ноги, бежит из кухни…

Кирилл, выхватив револьвер, стреляет в потолок…

Пуля, попавшая в елисеевскую позолоченную лепнину, разносит ее, и золотая пыль разлетается по всей столовой…

Студийцы, визжа и крича, бросаются врассыпную, прячутся за напольными канделябрами, креслами и падают на пол…

Кирилл, перепрыгивая через студийцев, настигает Николая, валит его на пол…

Кортик Николая уже возле кожаной куртки Кирилла. Еще миг, и Константиниди легко проткнет ее, как учил Анну протыкать тулуп возницы на дороге из Севастополя…

Анна выскакивает из-за статуи Родена, чтобы выбить кортик из руки Николая…

Но Вова Познер успевает сделать это раньше нее!

Николай, потеряв оружие, кидается душить Кирилла, но тот успевает схватить Николая за руки.

Лёва Лунц и Вова Познер висят на ногах Константиниди.

Приехавшие следом за Кириллом чекисты, которые четыре дня назад задерживали их самих в гумилёвской бане, добегают, чтобы полностью обезвредить Николая. Лучше бы они бегали быстрее!

Но Константиниди повержен.

– Опять аресты?! – восклицает лишившаяся своего супа старушка Врубель. – Антона-то несчастного за что?!

– Это не Антон! – говорит Анна, пытаясь рукою стереть кровь со своей шеи, но кровь всё течет и течет. – Это Николай Константиниди. Убийца брата. Офицер Добровольческой армии. Организатор заговора, за который арестован Гумилёв.

– Убийца брата?! – переспрашивает отошедшая от своей кастрюльки с воблой Ольга Форш. – Библейские сюжеты!

– Посмотрите на его правую руку.

Старушка Врубель смотрит на Анну сквозь пенсне, не понимая, при чем здесь рука.

– На правой руке Николая Константиниди следы от зубов волка. Антипка вцепился в его руку, когда тот расстрелял Савву Иннокентьева. За то, что мальчик рисовал плакаты для местного Совета в Алупке.

Кирилл подходит к Николаю.

– Руку!

Николай пытается вырваться, отвести перебинтованную руку за спину, но его крепко держат нерасторопные чекисты. Тот из чекистов, который третьего числа переписывал входящих в предбанник Гумилёва, силой подвигает правую руку Константиниди ближе к Кириллу.

Кирилл ищет узел бинта, чтобы развязать. Вова Познер протягивает выбитый им кортик.

– Так быстрее!

Кирилл разрезает бинт, силой разворачивает напряженную руку Николая и…

Все видят на кисти руки глубокие шрамы от зубов Антипа.

Анна, забыв про текущую по шее кровь, стоит посредине столовой елисеевского особняка в Петрограде, как на краю своего обрыва в имении в Крыму. Над могилой Антипки. И плачет.

Ночью дома, уложив девочек, восторженно рассказывавших целый вечер про катание на Нордике и кормление морковкой жеребенка – сидеть им теперь несколько дней без морковного чая! – и дождавшись тихого размеренного дыхания из кабинета Леонида Кирилловича, Анна тихо пробирается в бывшую детскую комнату Кирилла, в задиристую мальчишескую комнату с детской железной дорогой в точно такой же жестяной коробке, как та, что лежит в тайнике под утесом, где покоится Антипка.

И дальше долго-долго с самого начала, с найденного девочками раненого, измученного клопами и опарышами комочка, она рассказывает Кириллу всю жизнь Антипа Второго.

Как из имения добежал столько верст до Ялты и нашел их на пристани.

Как после долгого бега бросился в воду и спас не умеющего плавать Савву.

Как носил им свою добычу – белок, галок, других птиц, чтобы как-то подкормить их, голодающих.

Как грел в холод, укладываясь в Иринкиной колыбельки в ногах.

Как впился в горло пьяному матросу, что Кирилл и сам видел с порога, в темноте перепутав волка с собакой.

Как голодный Антип ртом ловил струйки молока коровы Лушки, которую так неумело доила княжеская дочка Анна.

Как мальчик Игнат из Верхнего селения рассказал, что видел, как волк бежит по дороге к Севастополю за реквизированным авто матери Анны.

Как после она догадалась, что на том авто увозили мальчика Савву, про которого Николай Константиниди узнал, что тот рисовал плакаты для алупкинского Совета.

Как на ноябрьской пристани в Балаклаве Олюшка увидела, что со дна всплывают трупы. Много трупов. И один из них в пальто Саввы, которое спасло их в Ялте. И труп волка в воде рядом.

Как Николай Константиниди в ярости кричал: «Я застрелил!»

Как она, Анна, едва скинув пальто и ботинки, в одежде плыла в ноябрьской воде, чтобы забрать тело волка – тело Саввы ей забрать не дали, едва она коснулась синего сукна, предупреждающие выстрелы просвистели над ее головой и руками.

Как она достала из воды мертвого волка.

Как, рискуя, за ними возвращается шофер Никодим.

Как она киркой долбила камни на утесе, руками выгребая все, что удалось выдолбить в скале.

Как они с девочками хоронили Антипку, оплакивая вместе с ним мальчика Савву, не уплывшего в Европу, оставшегося с ними, прыгнувшего в воду, не умея плавать…

Анна готова рассказать Кириллу всю свою жизнь – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Готова, но…

Рассказ про волка, оставившего следы клыков на руке контрреволюционера, организовавшего белогвардейский заговор, закончен. И больше Анна не может выговорить ни слова.

Она не знает, хочет ли знать про ее жизнь Кирилл. Или просто спит с ней – женщина в соседней комнате – далеко ходить не надо.

Отпевают Блока.

Панихида на Пряжке проходит тихо. Блок лежит в гробу сухой и окостенелый, как Дон Кихот.

Все те же лица, что в ДИСКе. Нина Берберова, за которой теперь ухаживает Ходасевич, в драповом пальто – в день смерти стояла жара, а в день похорон холод, будто земля остыла и обледенела. Вдову Любовь Дмитриевну под руку ведет Андрей Белый. Он же говорит надробную речь.

Всё вокруг пахнет флоксом. Удушающий сильный запах некогда любимых ею цветов.

Ольга Форш рядом с Ахматовой, которая стоит в отдалении и ее почему-то здесь все называют «третьей вдовой», и Анна никак не может понять, кто вторая, если это похороны Блока… Если Николай Степанович еще жив.

Ночью осторожно пробует узнать у Кирилла про Гумилёва.

Константиниди арестован. Его роль в организации заговора должны доказать. Николая Степановича должны отпустить. В ДИСКе появилась надежда. Говорят, Гумилёву удалось передать со Шпалерной записку своей жене Ане Энгельгардт, так и живущей в елисеевской бане: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы».

Играет в шахматы! Среди студистов «Звучащей раковины» праздник – играет в шахматы! Гумилёва отпустят! Не могут же Гумилёва не отпустить!

– Не могут же не отпустить Гумилёва? – спрашивает она ночью у Кирилла.

Кирилл молчит. И будто становится старее. И суше. И жестче. Становится совсем не ее Кириллом.

– Ты никогда не будешь говорить со мной о работе! Поняла? Никогда!

Анна кивает. Дожидается, когда Кирилл заснет, и уходит в их с девочками комнату, ложится в одну кровать с Олюшкой.

– Мама! Ты пришла? – в полусне удивляется дочка, поворачивается на другой бок и снова засыпает.