Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец - Полищук Вадим Васильевич "Полищук Вадим" - Страница 139

– Яволь, герр штандартенфюрер! – вытянулся белокурая бестия и продублировал приказ «камуфляжным».

Те подхватили меня под руки и потащили к дороге. Я попытался дернуться, да куда там! Троица двинулась за нами, к ним на почтительном расстоянии пристроились остальные, проводники с собачками успели куда-то исчезнуть – они больше не требовались. Машин оказалось две. Одна легковая, я не смог определить ее марку, и грузовик с трехлучевой звездой. Эсэсовцы запихнули меня и сами забрались в кузов. Весь путь я проделал с завязанными глазами. Ехали долго, но вот машина, сбросив скорость, запетляла по улицам населенного пункта. Остановилась, тронулась, опять остановилась, сдала задом, пискнула тормозами. Меня вытащили из кузова, ввели в здание, пахнущее хлоркой и еще какой-то медициной. Провели по коридору и втолкнули в какое-то помещение. Здесь повязку сняли.

Помещение оказалось душевой. Вместе со мной в душевую ввалились двое охранников с оружием. Один из эсэсовцев начал что-то говорить мне, но я больше ориентировался на жесты: мне приказывали снять одежду и вымыться. Нигде не встречал, чтобы душ входил в обязательную процедуру перед расстрелом, могли бы и вообще не возиться, а просто отправить в лагерь. Но раз хотят видеть меня чистым, значит, я зачем-то им нужен, значит, еще поживем. Но что это будет за жизнь? Вещи я хотел повесить на крючок, но эсэсовец указал в угол – кидай туда. Неприятно, когда на тебя голого пристально пялятся два мужика. Понимаю, они не по своей инициативе, у них приказ, но все равно противно. А тут еще нарисовалась средних лет немка в сером платье с белым передником – принесла полотенце и белье, подчеркнуто смотрела только перед собой, сквозь присутствующих.

Вымывшись и вытеревшись, я натянул принесенное белье. Новое, немецкое. Дальше по коридору. В коридоре никого, только стук солдатских ботинок по дощатому полу. Лестница на второй этаж, опять коридор, дверь, ничем не выделяющаяся на фоне остальных. За дверью меня уже ждали.

– Не могу сказать, что рад вас видеть.

– Взаимно, Гарри. А где этот ваш штандартенфюрер?

– Уехал обратно в Берлин.

– Большая шишка?

– Не очень. Но работает в центральном аппарате. А в сорок пятом будет отвечать за эвакуацию музейных ценностей.

– Понятно. И чем вы его купили?

– Как обычно, жизнью после войны, – усмехнулся сэр Джеймс.

После этой усмешки мне почему-то показалось, что скромный домик в Аргентине на берегу океана штандартенфюреру все же не светит. Кому он будет нужен после войны?

– А собственная судьба вас не интересует? – продолжил Гарри.

– Очень даже интересует, но если бы вам нужен был мой труп, то не стали бы тащить меня сюда, а пристрелили на месте. Кстати, где мы находимся?

– Госпиталь ваффен-СС. Для всех вы важный русский пленный, числящийся за шестым департаментом РСХА.

Действительно, помещение, в котором мы находились, напоминало больничную палату: белые стены, покрашенные масляной краской, металлическая кровать, тумбочка, стул. Но на окне решетка, а дверь запирается снаружи. В коридоре же осталась пара лбов в эсэсовском камуфляже. Если бы они ушли, то их топот я услышал.

– А шестой департамент это…

– Разведка. Здесь вас немного подлечат, приведут в форму, а потом мы отправим вас обратно.

– Как обратно?!

– А вы бы хотели остаться здесь навсегда?

– Нет, не хочу.

– Вот и радуйтесь!

Гарри сорвался, до сих пор он старался держать марку невозмутимого английского джентльмена, но тут его понесло. Он забегал по палате, выдавая малосвязные реплики.

– Я целый год гоняюсь за тобой, и каждый раз стоит мне только приблизиться, как ты исчезаешь! Ты гвоздь в моем ботинке, заноза в заднице! И на все это я потратил год! Год своей жизни! И все только ради того, чтобы вышвырнуть тебя обратно, здорового и невредимого!

Гарри немного успокоился и постарался вернуться к прежней роли. Выждав паузу, я спросил:

– Так что все-таки происходит? И что с тем хронокатаклизмом, из-за которого меня сюда притащили?

– Ничего. Растворился, рассосался сам по себе. Яйцеголовые выдвинули теорию, что вы являетесь неким источником, действия которого дестабилизируют систему. Более того, последствия ваших действий сохраняются до тех пор, пока вы находитесь в системе. Стоит вас убрать, и система сама их нивелирует.

– А ваше присутствие в этом времени к дестабилизации не приводит?

– Нет, не приводит. Мне такие случаи не известны. Мы действуем осторожно и продуманно, ни во что не вмешиваясь. Во всяком случае, направо и налево из пушек не палим, как некоторые. Да и не навечно мы здесь, когда эта война закончится – уйдем.

– Но источник дестабилизации можно убрать и по-другому.

– Это был бы наихудший вариант. Есть теория, что если вы умерли бы здесь, то стали частью информационного поля этой системы и все накопленные изменения тоже остались здесь, и неизвестно, чем они отозвались в будущем. Поэтому вас просто отправят обратно. Кстати, вы не замечали, что система сама сохраняет вам жизнь? В теории вы не можете умереть до своего рождения. Сколько раз вы попадали в переделки, из которых, казалось, не было выхода, но выбирались живым и здоровым? Рядом с вами гибли молодые и более опытные бойцы, а у вас ни царапины?

Я вспомнил: расчет Илизарова, Витек, попадание бомбы в огневую позицию, с которой я отлучился за полминуты до этого, чудесное спасение из камеры смертников в лагере под Орлом… И еще по мелочи набиралось только за последние полгода. Для одного человека, действительно, многовато. Или не выходит за пределы обычного везения? Да-а, наводит на размышления. Может, Гарри прав?

– Значит, я запросто могу на амбразуру лечь? Пулемет, по идее, должно заклинить?

– Попробуйте. Только не здесь. И не забудьте убедиться, что пулеметчик ушел на обед. Боюсь, такого издевательства над здравым смыслом никакая система не выдержит.

– Еще один вопрос. Как вы меня нашли?

– После того, как ваш корпус в марте попал в окружение, мы обратились к нашим немецким коллегам. Среди пленных вас не было, но пометка на ваших данных осталась. Мы прошерстили вышедших из окружения – никто ничего не мог о вас вспомнить. Тогда предположили самое худшее, но тут вы опять всплыли уже в другой части. Стоило только послать за вами людей, как опять пропали. Машину потом нашли, даже труп водителя идентифицировали. И вдруг неожиданно ваша фамилия всплывает в дулаге под Орлом, да еще с пометкой «расстрелян при эвакуации лагеря». Но я не верил, нет, не верил, что вас можно просто так расстрелять. И как видите, не зря. Система сработала второй раз уже здесь в Германии. Но скоро мы с вами распрощаемся, надеюсь, навсегда.

– Быстрее бы.

– Быстрее? Да вы себя в зеркале давно видели? У вас же такой вид, будто только что из концлагеря сбежали.

– Пошутил, да? Тебя, козла, туда хотя бы на пару дней! Гнида ты натуральная.

– Хорошо, признаю – шутка была неудачной. Но извиняться не собираюсь.

– Засунь свои извинения себе…

Минуты через две поток моего красноречия иссяк, и Джеймс, наконец, продолжил:

– Для начала, за месяц вас подлечим, откормим. Вот тогда можно и назад возвращаться. А пока отдыхайте и набирайтесь сил. Не буду вам мешать.

Потянулись однообразные больничные дни. В принципе, ничего такого, что могло приковать к больничной койке, у меня не было. Слишком мало времени я провел в плену, а на ремонте железнодорожных путей некоторые пленные работали уже не первый год и помирать пока не собирались, хотя некоторые и не выдерживали. Стерегли меня строго, за дверью всегда находилась пара охранников. В туалет, в душ, только в сопровождении и так, чтобы все время был на глазах. Каждый день на два часа выводили на прогулку. Почетный эскорт следовал в трех метрах позади, готовый действовать в любую минуту.

Кроме охранников со мной общались доктор и медсестра. Доктор осматривал меня раза два в неделю, ничего, естественно, не находил. Нормальный такой доктор, эсэсовский: приказали – лечит, прикажут – вколет воздух в вену. Никаких эмоций. Медсестра – белокурая фройляйн, лет двадцати. Мечта истинного арийца: губки бантиком, носик чуть вздернут, глазки голубенькие-голубенькие, тупенькие такие, просто прелесть. И подержаться есть за что, во всех местах. Трижды в день она приносила пищу из госпитальной кухни и уносила грязную посуду. Стоило ей перешагнуть порог моей камеры-палаты, как глазки ее леденели, губки брезгливо поджимались. Понимаю, тяжело ей, истинной арийке, за славянской свиньей ухаживать. Не иначе накосячила где-то и сюда ее сослали в наказание.