Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея - Берд Кай - Страница 97

Восьмого августа 1945 года, как было обещано Сталиным на Ялтинской конференции Рузвельту и на Потсдамской Трумэну, Советский Союз объявил войну Японии. У воинственно настроенных советников императора, утверждавших, что Советский Союз можно убедить помочь Японии выторговать более мягкие условия, чем те, что вытекали из американской доктрины безоговорочной капитуляции, это событие выбило почву из-под ног. Двумя днями позже, через сутки после разрушения Нагасаки плутониевой бомбой, японское правительство направило предложение о капитуляции с единственным условием — гарантией сохранности императорского статуса. На следующий день союзники согласились внести в акт безоговорочной капитуляции поправку: власть императора будет «подчинена верховному командованию союзных держав…». 14 августа радио Токио объявило о принятии правительством этой поправки и о согласии капитулировать. Война закончилась. Прошло всего несколько недель, и журналисты с историками принялись спорить, можно ли было окончить ее на тех же условиях и в те же сроки, но без бомбежек.

На следующие выходные после бомбардировки Нагасаки в Лос-Аламос приехал Эрнест Лоуренс. Он застал Оппенгеймера уставшим, мрачным и погруженным в раздумья о случившемся. Старые друзья заспорили о бомбе. После напоминания, что именно Лоуренс предлагал ограничиться одной лишь демонстрацией и что предложение заблокировал Оппи, последний съязвил, что Лоуренс угождает одним только богатым и сильным. Лоуренс попытался успокоить друга доводом, что из-за ужасной природы бомбы ее никогда больше не используют.

Отнюдь не убежденный, Оппенгеймер весь остаток выходных провел за составлением доклада научно-исследовательской группы военному министру Стимсону. Вывод звучал пессимистично: «…по нашему твердому убеждению, невозможно найти такие военные меры противодействия, которые бы эффективно предотвратили доставку атомного оружия». В будущем эти устройства — и без того крайне разрушительные — станут только мощнее и смертоноснее. После победы Америки прошло всего три дня, а Оппенгеймер уже говорил Стимсону и президенту, что у страны нет защиты от нового оружия: «Мы не только не способны наметить программу, которая обеспечила бы для страны гегемонию в области атомного оружия на десятилетия вперед. Мы одинаково не способны сделать так, чтобы такая гегемония, даже в случае ее достижения, оградила нас от жесточайших разрушений. <…> Мы считаем, что безопасность страны, в отличие от ее способности к нанесению ущерба силам противника, не может полностью или даже главным образом полагаться на научно-технические достижения. Она может основываться только на полном преодолении опасности войны в будущем».

На следующей неделе Оппенгеймер лично доставил письмо в Вашингтон, где встретился с Ванневаром Бушем и порученцем военного министра Джорджем Харрисоном. «Момент был выбран неудачно, — писал Роберт Лоуренсу в конце августа, — слишком рано для полной очевидности». Он пытался объяснить бесплодность дальнейших работ по проекту атомной бомбы. Намекал, что бомбу следовало объявить вне закона — «как поступили с отравляющими газами после Первой мировой войны». Однако он не встретил понимания у тех, с кем встречался в Вашингтоне. «После бесед у меня сложилось четкое впечатление, что дела в Потсдаме пошли хуже некуда и русских не удалось заинтересовать вопросами сотрудничества или контроля».

По большому счету он вообще сомневался, что в этом направлении предпринимались какие-либо усилия. Перед отъездом из Вашингтона Роберт мрачно заметил, что президент ввел запрет на разглашение любых сведений об атомной бомбе, а госсекретарь Бирнс, прочитав письмо, адресованное Трумэну, объявил, что в сложившейся международной обстановке «не остается иной альтернативы, кроме как на всех парах продвигать вперед программу МИО [Манхэттенского инженерного округа]». Оппи вернулся в Нью-Мексико еще более подавленным, чем прежде.

Через несколько дней Роберт и Китти уехали в «Перро Калиенте», свой бревенчатый дом поблизости от «Лос-Пиньос», где целую неделю пытались разобраться в последствиях двух последних невероятно напряженных лет. За последние три года они впервые смогли побыть наедине. Роберт воспользовался возможностью, чтобы разобрать личную переписку и ответить на письма старых друзей, многие из которых лишь недавно узнали из газет о том, чем он занимался во время войны. Он написал бывшему учителю Герберту Смиту: «Поверьте мне, это начинание не обошлось без дурных предчувствий, они давят на нас сегодня тяжким грузом. От будущего, так много обещавшего, теперь рукой подать до отчаяния». В аналогичном ключе было выдержано письмо бывшему соседу по комнате в Гарварде Фредерику Бернхейму: «Мы сейчас на ранчо, в серьезном, но не очень оптимистичном поиске душевного равновесия. <…> Похоже, нас ожидает много головной боли».

Седьмого августа короткое письмо с поздравлениями прислал Хокон Шевалье: «Дорогой Опье, ты на сегодняшний день, пожалуй, самый знаменитый в мире человек…» Оппи ответил 27 августа на трех страницах. Шевалье отозвался о его письме, как о написанном с «нежностью и всегда существовавшей между нами неформальной близостью». Относительно бомбы Оппи писал: «Эту штуку нужно было сделать, Хокон. Ее требовалось открыто передать на благо общества в тот момент, когда люди по всему миру, как никогда прежде, жаждали мира и, как никогда прежде, были привержены технологии как образу жизни, разуму и пониманию того, что человек по своей натуре не одинокий остров». Приводя оправдания в свою защиту, он все равно чувствовал себя неуютно. «Обстоятельства тяжелы и не предвещают ничего хорошего, они намного сложнее, чем были бы, имей мы силу сделать мир таким, каким мы его себе представляем».

Оппенгеймер давно решил уйти с поста директора по науке. К концу августа он получил приглашения на работу в Гарвард, Принстон и Колумбийский университет, но внутренний голос призывал его вернуться в Калифорнию. «У меня есть чувство принадлежности к этому месту, и от него я, видно, уже никогда не избавлюсь», — писал он своему другу Джеймсу Конанту, ректору Гарвардского университета. Старые друзья по Калтеху, Дик Толмен и Чарли Лауритсен, уговаривали его вернуться на полную ставку в Пасадену. Поразительно, но формальное предложение места в Калтехе задержали ввиду возражений ректора университета Роберта Милликена. Оппенгеймер, написал он Толмену, плохой преподаватель, его прежние достижения в теоретической физике, вероятно, уже в прошлом; кроме того, на факультете в Калтехе, пожалуй, и без него хватает евреев. Однако Толмен и другие уговорили Милликена передумать, и предложение места было передано Оппенгеймеру 31 августа.

К этому времени Оппенгеймера пригласили вернуться в Беркли, где он действительно чувствовал себя как дома. Он все еще медлил. Оппи сказал Лоуренсу, что «не ладит» с ректором Робертом Г. Спраулом и проректором Монро Дойчем. Вдобавок ко всему отношения Роберта с заведующим кафедры физики Раймондом Бирджем были до того натянуты, что Оппи признался Лоуренсу в желании, чтобы Бирджа заменили кем-то другим. Лоуренс, недовольный проявлением заносчивости и высокомерия, осадил Оппи, предложив в таком случае самому не возвращаться в Беркли.

Оппенгеймер отправил Лоуренсу письмо с разъяснениями: «Я испытываю смешанные, грустные чувства по поводу нашей беседы о Беркли». Оппи напомнил старому другу, что всегда был бо́льшим «аутсайдером», чем он. «И эта часть моего характера не изменится, потому что я ее не стыжусь». Он еще не решил, как поступить, однако «очень сильная и очень негативная реакция» Лоуренса его насторожила.

В то время как фирменная марка «Оппенгеймер» приобретала мировую известность, человек, назвавший себя «аутсайдером», погружался в депрессию. Когда пара вернулась в Лос-Аламос, Китти рассказала подруге Джин Бэчер: «Ты не представляешь, какой это был для меня ужас. Роберт совершенно потерян». Бэчер эмоциональное состояние Китти напугало. «Ее пугала ужасная реакция [Роберта]».

Чудовищность происшедшего в Хиросиме и Нагасаки сильно отразилась на Роберте. «Китти редко делилась своими переживаниями, — вспоминал Бэчер, — а тут сказала, что не знает, как это выдержит». Роберт делился душевными терзаниями и с другими. Одноклассница Оппи по Школе этической культуры Джейн Дидишейм вскоре после окончания войны получила от него письмо, концовка которого, по ее словам, «очень ясно и очень удручающе показывала, насколько он разочарован и огорчен».