Море играет со смертью - Астафьева Влада - Страница 14

И вот в этот момент Марат понял, что разговора по душам не получится. Слишком быстро она его узнала, слишком преданно смотрела. Ему был прекрасно знаком этот взгляд: фанатка, значит. Еще одна.

Обожание фанаток давно уже не льстило ему. По молодости, когда это только началось, было дело. А потом он понял, что все эти женщины влюблены вовсе не в него, на него им плевать. Их интересовали те отважные следователи, хитрые шпионы и безупречные рыцари, которыми он был на экране. Их мечты, воплощенные во вполне привлекательной оболочке. И бессмысленно доказывать, что сам он, если честно, совсем другой… Он и не доказывал. Он позволял им сохранить образ кумира на совместном фото.

Теперь он вдруг подумал: что, если он играл слишком много и теперь от него только и осталась сохраненная память этих персонажей? Вот почему для него стирается разница между реальностью и сценарием. Может, сам он настолько вымотался, выцвел, выгорел после свалившихся на него трагедий, что и нет его настоящего уже давно?

– Вы хотите поговорить? – робко напомнила о себе психолог. – Я бы сочла за честь…

– Что вы, никогда еще разговоры со мной честью не были. – Марат выдал ей одну из отработанных, любимых камерой улыбок. – Я просто пришел за книгой… Хочется, знаете ли, сбежать сегодня в придуманный мир.

Ночь выдалась тяжелая, слова кружились в памяти роем разозленных пчел, гудели, не давали покоя. Но Полина знала, что так будет.

За годы ее работы случались разные задания, одни – не слишком сложные, другие – напряженные, но терпимые. Однако то, что произошло в «Пайн Дрим», она уверенно могла отнести к худшему опыту за всю свою карьеру. Столько погибших… и столько боли. Погибшим она помочь не в силах, она следила за тем, чтобы оставшиеся не сдались, нашли в себе силы и желание двигаться дальше. Она говорила с ними, обнимала, вместе с ними тревожно следила за новостями из больниц. Не умер ли кто-нибудь еще? Не увеличилась ли страшная цифра, которой предстояло навсегда стать связанной с этой тихой гаванью?

Люди реагировали на ее предложение о помощи по-разному. Кто-то соглашался сразу, даже тянулся к ней. Кто-то поначалу отказывался, потому что привык считать разговоры с психологом глупостью. Были и те, кто кричал на нее, пытался ударить, обвинял в том, что тут произошло, хотя это никак не могло быть ее виной. Полина принимала любые варианты, она знала людей – и знала себя. Она остановилась ровно в тот момент, когда сил у нее не осталось.

Ночью ей полагалось восстанавливать силы, но психика, перегруженная эмоциями, не знала покоя. Заснуть пока не получалось, и Полина не корила себя за это. Нет значит нет, первый раз, что ли? Опыт подсказывал, что в таком стрессе она может до трех суток обходиться без сна, не теряя работоспособности. Ничего хорошего ей это не сулило, но если надо…

Поэтому она просто лежала на спине, смотрела на темный потолок и позволяла своей памяти торопливо и нервно разбирать обрывки событий и ленточки разговоров. В этот момент Полина чувствовала себя пустой оболочкой, всего лишь ракушкой, наполненной до предела чужими словами. Им нужно было дать успокоиться, остыть, осесть в ней слоями и переродиться в новый опыт, который поможет кому-то еще. Вот этого Полина и ждала – а потом все-таки уснула.

Сон был недолгим и тревожным, наполненным видениями, которые ей совсем не хотелось запоминать. Где-то снаружи снова шел дождь, рокотала гроза, это еще вечером началось. Руководство отеля убеждало их, что гроза совсем другая. Безопасная, мирная, чуть ли не дружелюбная. Однако Полину не покидало ощущение, что это та самая гроза, просто уже уставшая, вернувшаяся с прощальным визитом. Естественно, вслух Полина о таком не говорила, психологу полагалось успокаивать людей, а не в панику вгонять.

Обычно она лучше засыпала в дождь – помогали древние инстинкты, унаследованные людьми от далеких предков. Те знали, что в дождь хищники не выходят на охоту, и спали спокойно. Но сегодня мозг, созданный цивилизацией, не думал о древнем, он думал о близком, и Полине достались жалкие часы рваного отдыха.

Когда она проснулась, дождь закончился, небо было ясным и словно вернувшим всю насыщенность голубого цвета. Солнце только-только начало свой путь, на часах не было и шести. Полина не позволила себе отлеживаться, ее ожидал трудный день, и чем больше она успеет, тем лучше. Она несколько минут постояла на балконе, наблюдая, как солнечные лучи купаются в крупных каплях, оставленных дождем на зеленых листьях. Полина сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя медовую нежность цветочных ароматов. Усилием воли прогнала оставшееся напряжение из мышц и даже улыбнулась.

Она в порядке. И всегда будет в порядке. Даже при том, что сквозь сон ей снова слышался плач, надрывный, не отпускавший ее годами…

Утром она не позволяла себе погружаться в воспоминания, она и так отдала им большую часть ночи. Полина готовилась к новому дню, прикидывала, что нужно сделать сегодня. Ей хотелось побеседовать со всеми, чьи родственники пострадали при крушении отеля, без исключений.

Потому что порой кажется, что человек в норме. Он весел, он бодр, он насмешливо отмахивается от взволнованных вопросов. У тебя все хорошо? Точно? Конечно! Помощь для слабаков!

А внутри этот же человек рыдает, истекает кровью, надеется, что кто-то догадается, увидит правду сквозь улыбку и смех. Протянет руку, не даст эту руку оттолкнуть… Но чудеса случаются редко. И вот уже человек, улыбавшийся утром, днем делает шаг с десятого этажа или вечером выпивает куда больше таблеток, чем следовало бы. Когда такое случается, даже боль меркнет на фоне злого удивления толпы. Да как он мог? Говорил же, что все в порядке! Обманул, всех обманул…

Полина слишком хорошо понимала, что есть люди, которые в таких ситуациях не могут не обманывать. Они несут боль в себе… В английском языке есть эквивалент образа капли, переполняющей чашу, – соломинка, ломающая спину верблюду. Этот вариант Полина считала более подходящим для своей работы. Сегодня она планировала искать как раз их: зверей, способных безропотно тащить чудовищный груз, пока не сломается позвоночник.

Ресторан открывался в семь утра, Полина использовала оставшееся время, чтобы собраться и уже не возвращаться в отельный номер. Она предпочла закрытое белое платье с капюшоном – на случай, если все же доведется побеседовать с местными женщинами, каждый день дежурящими у ворот. Эти женщины ее напрягали.

Волосы она заплела в косу, чуть подкрасилась – но не слишком. Полина прекрасно знала, что с ярким макияжем она будет похожа или на злую ведьму, или на цыганку – пародийную, какими их показывали в старых фильмах. Так уж вышло, что ее специфическая внешность куда лучше смотрелась без косметики. Отец Гавриил, смеясь, называл ее «дворяночкой». Они оба знали, что шуткой это было лишь наполовину.

В столь ранний час мир еще спал. Солнце же вело себя как шаловливый ребенок, который праздничным утром проснулся раньше родителей. Оно целовало лепестки цветов, и они, еще влажные, нежные, расправляли пестрые крылышки. Оно будило птиц, и птицы порхали высоко в синеве, создавая первую мелодию дня разнотонным пением. Оно испаряло крошечные капельки с сосновых иголок, и повсюду вился пряный аромат хвои.

Полине нравилось наблюдать за этим, она устроилась на открытой террасе ресторана, пустой в такой час. На столике стояла вазочка из белого фарфора с маленькими садовыми розами. Чуть снулый, но вечно веселый русский повар лично испек для ранней гостьи пышные блинчики. Розовое варенье, полупрозрачное и полное забавных пузырьков воздуха, искрилось на солнце. Мед был похож на янтарь – светлый, словно едва простившийся с волнами Балтийского моря. Официант принес Полине чашку кофе, на котором молочной пенкой был нарисован цветок гибискуса.

Сейчас ей хотелось думать лишь об этом, видеть, чувствовать… А потом уже заняться всем остальным. Полина старалась оградить свободное время от работы, за едой же тревога и вовсе была недопустима: тогда ко всем проблемам дня прибавится еще и расстройство желудка. Сомнительная радость.