Сон № 9 - Митчелл Дэвид - Страница 61

– Куда катится мир?! – воскликнула госпожа Хохлатка. – Ограбить ближнего своего!

Питекантроп вопросительно замычал.

– Кто? Завистники! Соперники! Перебирают, как бы проворнее пырнуть м-меня под ребро, чтобы переломить м-мое перо! – простонал Литературный Козлик со слезами в голосе. – Без м-моей авторучки м-моя карьера окончательно окончена! Критики меня де-ре-рас-пере(кон) – структурируют!

– Только через мой труп! Не волнуйтесь, мой господин! Мы отыскали вора единожды, отыщем и дважды! Так ведь? – уточнила госпожа Хохлатка у Питекантропа.

Питекантроп ужасно обрадовался, что госпожа Хохлатка заговорила с ним и, радостно замычав, не стал обращать ее внимание на то, что если искать следы в грязи полей было делом пустяковым, то искать их в выжженной, выметенной ветром пустыне – задача совершенно другого порядка.

– Вы, госпожа Хохлатка, как всегда, абсолютно правы, – несколько успокоившись, сказал Литературный Козлик. – Давайте применим умение рассуждать логически. М-моя ручка пропала. Где обычно находят ручки? В конце предложений. А где находят концы предложений? В конце строк. А сколько строк м-можно отыскать в пустыне?

Госпожа Хохлатка выглянула в окно:

– Здесь только одна черта, которая может сойти за строку, мой господин.

– Что же это за черта, м-моя дражайшая госпожа Хохлатка?

– Ну как же, мой господин, – та, что идет по центру дороги!

Литературный Козлик зацокал копытами.

– К оружию, друзья мои! В бой, в бой!

Госпожа Хохлатка задыхалась, обливалась потом под парасолькой и боялась, что следующее яйцо снесет вкрутую. С Питекантропа пот катил градом, а гудрон, расплавленный всмятку, до дыр прожигал ему пятки. Литературному Козлику мерещились миражи глаголов «замерзать» и «оттаивать». Жестокое солнце пуляло в полуденные просторы палеными порциями пламенного свинца. Само время повторялось и обрывалось. Литературный Козлик промокнул лоб хлюпающим носовым платком и удостоверился, что то, что, как ему почудилось, ему почудилось, так и было на самом деле.

– Ага! Радуйтесь, друзья мои! Белые строки сворачивают с дороги, м-моя авторучка наверняка где-то недалеко!

Госпожа Хохлатка настояла, чтобы все испили пунцового опунциевого пунша прежде чем пуститься в пустыню. Если бы белые строки не указывали путь, даже Питекантроп заблудился бы в этих воспаленных валунах, в скалах и завалах, в осыпях и насыпях. Рептилии застыли, чередуя лапы. Питекантроп чувствовал, что за ними наблюдают, но ничего не сказал из боязни огорчить госпожу Хохлатку.

– Послушайте, – объявил Литературный Козлик, глава экспедиции, – м-мы, кажется, уже… здесь.

Все трое поднялись к самому краю фарфоровой воронки, настолько же крутой, насколько и широкой. В центре воронки зияла черная дыра.

– Экстраординарно, – пробормотал Литературный Козлик. – Примитивная культура с зачатками радиотелескопических технологий, оторванная от внешнего мира…

– Вы можете называть это радио-теле-как-бишь-там, мой господин, но уж кухонную-то раковину я ни с чем не спутаю. А чтобы эту как следует отдраить, понадобится целый месяц понедельников…

– Кееееееееруааааааааак! – Дурноглазый пилозубоклювый птеродактиль ошалело спикировал со стелы и смело совершил злое дело, толкнув тщедушное тело Литературного Козлика так, что оно стремительно слетело прямо в кратер.

– Мой господин! – закудахтала госпожа Хохлатка: копыта Литературного Козлика заскользили по керамической поверхности. – Мой господин! Я иду! Я спасу вас!

Госпожа Хохлатка, заложив вираж, бросилась на перехват, но Литературный Козлик уже исчез в черной дыре. Госпожа Хохлатка, не в силах выйти из крутого пике, последовала за ним. Питекантроп смотрел, как птеродактиль заходит на второй круг, готовясь к новой атаке.

– Кеееруууааакеееруууааакеееруууааак!

Питекантроп не боялся ни динозавров, ни кого другого, но мысль о том, что госпожа Хохлатка в полном одиночестве окажется лицом к лицу с опасностью, тисками сдавила ему череп. Питекантроп стремглав соскользнул в кратер. Бархатно-черная бездна бабахнула.

Я сижу за старинным бюро перед чистым листом бумаги и на мгновение представляю идеальное письмо. Фотография моего отца лежит рядом. Что пишут настоящему живому частному детективу? «Здравствуйте! Вы меня не знаете, но…» – не пойдет. «Здравствуйте! Я личный помощник покойного господина Морино и пишу вам с просьбой предоставить…» – не пойдет. «Здравствуйте! Меня зовут Эйдзи Миякэ – вы не так давно следили за мной, чтобы…» – не пойдет. Я решаю написать все просто и кратко. «Прошу вас выслать копию досье Эйдзи Миякэ на п/я 333 „Токио симбун“. Спасибо». Если сработает, то сработает; если нет, то, что бы я ни написал, все будет неубедительно. Спускаюсь в сад и сжигаю три черновика: если бы Бунтаро или госпожа Сасаки их увидели, то сказали бы, что я сумасшедший, не говоря уж о том, что безответственный, и, конечно, были бы правы. Писать человеку, который связан с Морино! Но если бы этот человек представлял угрозу, мы уже знали бы об этом. По поручению Морино детектив обыскивал мою капсулу, так что ему известно, где я живу. Кладу записку в конверт, надписываю адрес, запечатываю. Это – самая легкая часть дела. Теперь нужно выйти из дома и отправить письмо.

Надвигаю бейсболку на лоб, снимаю ключ с крючка у двери и обуваюсь. Поднимаю задвижку на воротах и выхожу в реальный мир. Ни скрипа тормозов, ни таинственных машин. Только тихая улочка в спальном районе на пологом склоне холма. Все дома стоят в стороне от дороги, за высокими заборами с автоматическими воротами. На некоторых установлены видеокамеры. Любой из этих домов стоит больше, чем целая деревня на Якусиме. «Может, прольюсь дождем, – вздыхает погода, – а может, и не прольюсь». Интересно, живет ли Аи Имадзё на такой же улице, с таким же окном в спальне, за такой же изгородью из бирючины? До меня доносится девичий смех – из переулка вылетает подросток на велосипеде, с девчонкой, стоящей на раме заднего колеса.

– Фу, гадость какая! – повторяет она, смеясь и запрокидывая голову. – Гадость!

Склон ведет к оживленной широкой улице со множеством магазинов. Странно слышать шум и видеть суету. Каждая машина движется с какой-то целью. Чувствую себя призраком, вернувшимся в то место, где не был особенно счастлив. Прохожу мимо супермаркета, на витрине которого красуются фигурно выложенные манго и папайи. В проходах между рядами детвора играет в догонялки. На стоянке перед супермаркетом люди сидят в машинах, смотрят телевизоры. Какая-то тетка усаживает разнаряженного песика в корзину велосипеда. Беременная – молоденькая, моя сверстница – чинно ступает, сложив руки на животе. Строители карабкаются по балкам, магниево шипит сварочный аппарат. Детсадовцы в разноцветных шапочках – у каждой группы свой цвет – броуновскими частицами носятся по детской площадке. Зачем все это? Больше всего изумляет то, что я невидим. Никто не останавливается и не указывает на меня пальцем; никаких аварий на дороге; птицы не падают с небес; никаких возгласов: «Эй! Гляньте! Вот парень, который видел, как якудза на прошлой неделе взорвали тридцать с лишним человек!» Может быть, такое чувствуют солдаты, когда возвращаются с войны. Когда донельзя обычные вещи кажутся донельзя странными. В почтовом отделении орут младенцы, а пенсионеры отрешенно глядят в никуда. Встаю в очередь, рассматриваю плакаты «Их разыскивает полиция», на которых изображены общественно опасные личности с поправкой на возможное вмешательство пластического хирурга. «Не пытайтесь самостоятельно задержать преступников. Они вооружены и очень опасны». Меня толкают в спину. Кассирша обращается ко мне в третий или в четвертый раз:

– Слушаю вас.

– А, да-да. Мне нужно отправить письмо.

Я расплачиваюсь, она подает мне марки и сдачу. Все это правда. То, что произошло со мной в прошлую пятницу, заперто у меня в мозгу и не отражается на лице. Лижу марки, наклеиваю их, просовываю конверт в прорезь почтового ящика, но не выпускаю. Разумно ли это? Разжимаю пальцы; письмо с бумажным шорохом падает на дно. Да ну, при чем тут «разумно»? Вперед, план «Ж». Смотрю в глазок видеокамеры над головой. На улице воздух сгущается в порывы ветра, низко снуют ласточки. Еще одна видеокамера наблюдает за стоянкой у супермаркета. И еще одна установлена на мосту – медитирует над потоком машин. Я спешу в дом.