Переселение. Том 1 - Црнянский Милош - Страница 110

— Все! — подтвердил Исакович и добавил: — А вместе с ними двинулись бы и целые села!

— Этого я у вас не спрашивал! — прервал его Кейзерлинг и на мгновение вперил свой хмурый взгляд в Исаковича. Потом встал, подошел к зеркалу, прислонился к мраморной доске камина и, глядя Павлу в глаза, спросил: — Капитан, вы бывали когда-нибудь в Черногории?

— Nein, gnädigster Graf![63] — удивленно ответил Исакович.

Кейзерлинг улыбнулся и сказал:

— Дело идет о том, сможете ли вы, капитан Исакович (посол произнес: «Изаковиц»), найти с черногорцами общий язык, если вас к ним пошлют? Сможете ли вы выведать, о чем сейчас говорят, что думают и что чувствуют черногорцы? Завоевать их доверие?

Граф умолк, видимо ожидая ответа, и Павел смущенно сказал, что они, сербы и черногорцы, — одна семья.

Кейзерлинг снова улыбнулся и добавил, что поручает капитану выполнить важную доверительную и весьма деликатную миссию.

— Черногорский владыка Василий (Кейзерлинг сказал: «Bischof Basilio»), отправляясь в Россию, утверждал, что он, мол, переселит туда всю Черногорию; он якобы оставил многих своих людей в Триесте и кое-кого из его родичей задержали тут, в Вене, австрийские власти. Говорят, будто черногорцев много на Адриатическом побережье. И все они переселяются в Россию. А тех, кто прибыл сюда, в Вену, держат в карантине — в лазарете на Дунае. Дело это весьма неприятное. Вам, капитан, следует познакомиться с этими людьми, узнать, кто поднял их с насиженных мест и что намерен делать владыка Василий в России со своими родичами. Много ли в Черногории сторонников и противников у владыки Василия? Узнайте, что этот монах (Кейзерлинг сказал: «alberner Mönch»[64]) сулит своим людям, а главное, побывал ли владыка Василий здесь, в Вене, у венецианского посла Корнера{51} или нет? Посольский священник утверждает, что не был, а некий Агагияниян говорит, что был. Ваша задача, капитан, узнать правду. Конференц-секретарь рекомендовал именно вас, и сейчас вам предоставляется возможность выказать свое усердие перед русским двором и передо мною лично. Понятно? — закончил граф.

Досточтимый Исакович словно онемел.

Потом собрался с духом и по-немецки объяснил, что для таких дел он не пригоден и хочет как можно скорее уехать в Россию.

Граф крикнул, что о том, кому и какое поручение следует выполнять, мнения капитана не спрашивают.

— Делайте, что вам приказано! То, что я сказал!

Увидев, что Исакович уже открывает рот, чтобы возразить, Кейзерлинг свирепо заорал:

— Капитан, пока не поздно, зарубите себе на носу, что в армии императрицы Елисаветы Петровны младший по чину не спорит со старшим, а говорит: «Слушаюсь!» — и выполняет приказ.

Кейзерлинг громко выкрикнул слово: «Слушаюсь!»

Сбитый с толку и перепуганный, Исакович невольно повторил за ним: «Слушаюсь!» Тогда граф милостиво улыбнулся и сказал, что подробности ему объяснит конференц-секретарь Волков, он же устроит и все остальное. И если капитан хорошо выполнит поручение, в чем он, Кейзерлинг, не сомневается после всего того, что слышал о нем от господина Волкова, то награда ему обеспечена. А имя Павла Исаковича будет окружено почетом.

Последнюю фразу граф Кейзерлинг произнес уже тихо, но напыщенно.

Павел молчал, словно его оглушили.

Потом он почувствовал, что Волков тянет его за рукав, и понял: аудиенция окончена. Низко кланяясь, как положено, оба, пятясь, вышли из гостиной.

В коридоре Волков прыснул в кулак и сказал, что до сих пор никто и никогда послу еще не перечил. Миссия, порученная капитану Исаковичу, — знак большого доверия, а он, Волков, все подготовит, как надо. Если дело удастся, капитан уедет в Россию с рекомендацией самого графа Кейзерлинга, уедет с триумфом. Русскому послу надо во что бы то ни стало узнать, встречался ли тут, в Вене, владыка Василий с венецианским послом.

Исакович, бледный и словно онемевший, спускался вместе с Волковым по лестнице.

Конференц-секретарь, идя рядом с ним, весело спросил, где он проводит вечера, бывает ли в обществе и что намерен делать нынче вечером: играть в карты, ужинать в дамском обществе, либо же пойдет в театр смотреть на скоморохов, или, быть может, станет любоваться фейерверком.

Исакович слабым голосом невнятно пробормотал, что в Вене он никого не знает, в театр не ходит и в жизни не видел скоморохов, а ужинает он один, у себя в трактире.

— Неужели у вас никого нет в Вене? — спросил Волков.

Павел ответил, что знает тут только банкира Копшу, но вдруг вспомнив, прибавил, что по пути в Вену он познакомился с одним своим земляком, его женою и дочерью.

Волков стал расспрашивать, кто эти его землячки и красивы ли они. Исакович сказал, что все его землячки красивы. Уродливых среди сербских женщин почти нет.

— Хорошо бы нам с этими дамами поехать за город, в поле или в лес, — сказал Волков, оживляясь. — Потанцевать там, попеть песни!

Исакович в ответ на это лишь угрюмо буркнул, что он не танцует и не поет.

— Мы, посольские служащие, — продолжал конференц-секретарь, — знакомы со многими дамами из высшего венского общества, но все они очень скучные. Высшее общество веселым никак не назовешь. Конечно, в Вене есть прелестные девушки, но только среди низших сословий. Хорошо было бы, капитан, познакомить чиновников посольства с вашими землячками. Можно было бы устроить веселую вечеринку или пикник. Об устройстве такого пикника заботиться не надо. Для таких дел есть у нас преотличный человек, господин Агагияниян. Я пригласил бы ваших знакомых на маленький fête champêtre[65] где-нибудь в рощицах Каленберга! Могло бы получиться нечто весьма приятное! Все связи между живыми и мертвыми прерываются. Вы, капитан, чтите память покойной жены, но нельзя же из-за этого отказываться от жизни, от других женщин, ото всего на свете. Назовите мне только имена ваших земляков, а все прочее сделает Анастас.

Павел сказал, что это — майор Иоанн Божич, его жена Евдокия и дочь Текла. Волкова это развеселило еще больше.

— Не следует, — сказал он, — сердиться на Кейзерлинга. У него много дел. И к тому же он нынче получил неприятные вести из Петербурга. Капитан, — продолжал Волков, — вам надо действовать осторожно, никому не говорить об этом поручении, быть немым как могила. Мы, секретари посольства, живем все вместе, вместе ходим и в город поразвлечься. А это очень скучно. Ведь нас здесь пятеро. И вот, встретив хорошенькую женщину, мы сами не знаем, как нам поступить, чтобы не обидеть друг друга. Мне весьма любопытно поглядеть на ваших знакомых. Говорят, будто сербы вечно на что-то сетуют, жалуются, вечно кого-то бранят. Негоже так! Надо вам жить, как живут венгры. Весело. И без озлобления.

Когда Исакович прощался с конференц-секретарем, лицо его выражало досаду, как и после аудиенции у Кейзерлинга. И все-таки у ворот посольства, узнав, что у капитана нет в Вене собственного экипажа, Волков предложил ему свою карету. Пусть, мол, капитан пока пользуется ею. У посольства несколько карет.

Исакович начал было отказываться, но в конце концов уселся в вызванную привратником карету конференц-секретаря. Волков на прощание обнял Павла за талию и повторил:

— Не грустите о прошлом!

Возвращаясь в тот день к себе в трактир, Исакович торжественно проехал мимо караульного офицера. Тот его приветствовал. Потом Павел, словно важная особа, проследовал через ворота военной тюрьмы по улицам, ведущим к Флейшмаркту, мимо освещенного солнцем Грабена и укрытого густой тенью дворца графа Хараха, а затем мимо дворца принца Лобковица. Павел знал, что где-то тут живет и Гарсули.

Его карету не только приветствовали военные посты, но в нее ласково заглядывали и ехавшие на Гюртель ве́нки. Небо прояснилось, гроза миновала, туча прошла стороной, не пролив на землю ни капли дождя.