Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (ЛП) - Гриффит Джордж - Страница 60

Я швырнул обрывки веревки к ногам Бренды и уже наполовину вытащил меч из ножен, чтобы продать свою жизнь как можно дороже, когда на лице Бренды произошла быстрая чудесная перемена. Я увидел, что душа, которая знала меня раньше, проснулась и смотрит на меня из ее тающих глаз.

За моей спиной раздался хриплый рев ярости и топот множества ног, но не успел я обернуться, как Бренда вскочила на ноги и, раскинув руки, закричала точно таким же голосом, какой звенел из уст Илмы в том старом зале в Армене:

— Нет, нет, отойдите все! Он мой человек, и я требую его. Вы отдали его мне за его странности, и я воспользуюсь своим правом.

— А я убью первого, кто поднимет руку на моего гостя! — крикнул ярл Ивар, выхватывая меч и поворачиваясь ко мне спиной, а я молча смотрел на Бренду, гадая, что за чудо произойдет дальше.

— Убери меч, Валдар, и протяни свои сильные руки, чтобы я могла их видеть, — приказала она с такой милой улыбкой на прелестных губах и таким веселым блеском в глазах, что я повиновался, как ребенок, и протянул к ней руки, сложив ладонями вверх. Движением руки, таким быстрым, что мои изумленные глаза едва могли уследить за ним, она сняла с головы длинный блестящий золотистый волос, тоньше самого тонкого шелка, и трижды обвила ими мои запястья.

— А теперь, Валдар Сильный, покажи, как ты разорвешь волосок, как разорвал веревки!

Я бросил только один взгляд на ее милое смеющееся лицо, опустился перед ней на колени и поднял сложенные руки над головой:

— Нет, я не могу, потому что ты отняла у меня волю. Я твой раб, Бренда, и эти сладкие узы будут держать меня крепче, чем оковы из кованой стали, и развязать их можно только твоими нежными руками.

— Тогда я сейчас освобожу тебя, — сказала она, — потому что такие руки выглядят не лучшим образом в узах, какими бы легкими они ни были. Всё, теперь ты свободен!

И легким, едва ощутимым прикосновением она сняла тонкую золотистую нить с моих запястий. Но прежде чем она успела отнять руки, я поймал их. Все еще стоя на коленях, я прижал их, не сопротивлявшиеся, к губам и вновь взглянул на нее:

— Нет, не свободен, Бренда, потому что я никогда не смогу быть снова свободен, пока память о тебе и твоей милости не исчезнет из моего сердца. Я твой человек, как ты сказала, и буду им до тех пор, пока смерть снова не разлучит нас, так что возложи на меня свои повеления и дай мне вкусить сладость служения тебе.

— Тогда встань, Валдар, — сказала она, еще раз резко изменив голос и движения, — встань и скажи всем здесь еще раз, что «Сага о Валдаре» истинна, что ты — тот, кто по воле Вечного, который выше всех богов, о которых грезили люди, пришел сюда из других веков, чтобы принести нам его величайшую истину, и что я — та, кого ты держал за руку в других странах и веках, ибо душа, пробудившаяся во мне от твоих слов, теперь говорит моими устами, и тот, кто говорит, что слова эти неправдивы, с тем же дыханием назовет меня лгуньей.

— А тот, кто это сделает, — воскликнул я, выхватывая свой клинок и поворачиваясь к ним лицом, — пусть встанет посреди зала, чтобы я мог доказать на нем правдивость твоих слов!

На какое-то время воцарилась тишина. Все они стояли большим, тесным полукругом по обе стороны стола, уставившись на нас и онемев от увиденного. Затем в толпе раздался рев, похожий на мычание дикого быка, и берсеркер Хуфр, который был кровным братом Хрольфа и претендовал на право крови на меня, вскочил на стол, пинком сбросил на пол сосуды с питьем и начал прыгать, и плясать, и размахивать большим обнаженным мечом над головой, крича с пеной у рта.

— Я — Хуфр Берсеркер, Хуфр Сильный, Хуфр Доблестный, Хуфр Непобедимый! Я пил кровь лучших людей, чем ты, и вырывал сердца более отважные, чем твое. Смотри, я плюю на тебя, лживый рассказчик монашеских сказок. Выходи и сражайся за своего Белого Христа, а я буду сражаться за Одина, и посмотрим, кому отныне будут поклоняться в Иварсхейме.

— Ты пьяный дурак! — рассмеялся я, не двигаясь с места, — иди, окуни свою горячую голову в море и вымой свой грязный рот, а когда протрезвеешь, я сверну тебе шею, как свернул Хрольфу, потому что такой бешеный зверь, как ты, недостоин хорошей стали, вкусившей крови королей и воинов.

— Берегись, Валдар, берегись! В нем ярость берсеркера, и она дает ему втрое больше сил. Возьми щит и шлем, прежде чем встретишься с ним.

Это был голос Бренды, и когда она заговорила, я почувствовал легкое прикосновение ее руки к моему плечу. Я почувствовал сквозь кольчугу, как дрожит ее рука, и сжал её своей левой рукой:

— Не бойся за меня, милая моя госпожа! Если его безумие придало ему десятикратную силу, я встречусь с ним с непокрытой головой и без щита и порежу его уродливую тушу на куски, прежде чем он коснется меня. Уберите там стол! — крикнул я толпе, — и дайте места, чтобы выпустить безумие с кровью этого хвастуна!

— Места для схватки! Места для схватки! — раздался крик из сотни глоток. — Христос или Один! Пусть дерутся! Пусть дерутся!

Шестеро стащили со стола Хуфра, который все еще выл и пенился от ярости. Затем столы были сдвинуты в сторону, и для нас освободилось пространство размером в половину большого зала.

— Благослови это оружие, Бренда, как ты делала это перед старой Ниневией и в той жестокой битве при Муте, и ты увидишь, что оно сделает ради Белого Христа и твоего блага.

Я поднес золотую рукоять креста к ее губам, и она поцеловала его, а я поцеловал место, которое таким образом было трижды освящено ее губами, а затем, выйдя на середину зала, крикнул тем, кто сдерживал Хуфра: — Выпускайте дикого зверя!

Они отпустили его, и он с ревом бросился на меня, согнувшись пополам, подняв меч и закрыв голову круглым медным щитом. Он сделал широкий удар, который разрубил бы меня пополам, если бы достиг цели; но я был слишком опытен, чтобы допустить это. Прежде чем клинок упал, я отпрыгнул в сторону и, когда Хуфр промчался мимо меня, я нанес ему такой удар плашмя мечом по заду, что он взревел от боли, а все зрители взорвались от смеха.

Он развернулся и снова набросился на меня, еще более взбешенный, но на этот раз с большей методичностью в своем безумии. Я остановился, чтобы принять его, и он начал рубить, резать и колоть, но ни один удар или укол не достиг меня, потому что такая грубая работа была всего лишь детской игрой для того, кто учился владению мечом в суровой школе сирийских войн. Куда бы ни падал его клинок, мой встречал его, пока, наконец, его меч не стал таким зазубренным и затупленным, что больше походил на изношенную пилу.

Все это время я не произнес ни слова, а он ревел и задыхался от напряжения собственной ярости и тяжести работы, которую я ему устроил. Наконец он задержал свой потрепанный меч над головой чуть дольше, и я нанес удар немного выше рукояти, отчего отрубленный клинок с грохотом упал на землю.

— Достань себе другой меч! — рассмеялся я над его растерянной яростью. — Твой бедный жатвенный серп износился.

— Монашеское колдовство! — завопил он. — Его меч зачарован и летит сам по себе в тысячу мест одновременно. Посмотрим, сумеет ли он разрубить это!

С этими словами он подбежал к одному из товарищей, который наблюдал за схваткой, опершись на огромный боевой топор с двумя лезвиями. Он выхватил его, отбросил щит и, взмахнув топором высоко над головой обеими руками, снова бросился на меня. Я услышал крик гнева из толпы вокруг меня и тихий, короткий вскрик с верхней части зала, но прежде чем он успел опустить топор, я сделал широкий боковой удар со всей силой своей рабочей руки, и в следующее мгновение топор рухнул на пол, а две отрубленные руки все еще сжимали его рукоять.

Когда он, спотыкаясь, по инерции прошел мимо меня, я нанес ему режущий удар по шее спереди назад, и его огромная уродливая голова покатилась по полу, как мяч для игры в кегли, и остановилась в метре от ног Бренды. Из всех глоток вырвался громкий крик, который сотряс сосновые стропила крыши, и мое имя перекатывалось из конца в конец зала, как раскат грома, и когда шум затих, я встал посреди того места, где лежало безголовое и безрукое тело Хуфра, и, поставив на него ногу и подняв меч, воскликнул: