Введение в социальную философию - Момджян Карен Хачикович - Страница 7

Конечно, детальный анализ прагматического менталитета не входит в данный момент в число наших задач. Скажем лишь несколько слов о ситуации в России, которая оказалась ныне на духовном перепутье, столкнувшись с широкомасштабной экспансией прагматизма, воспринимаемой одними представителями интеллигенции как долгожданное возвращение в "лоно мировой цивилизации", а другими - как драматическая потеря культурной идентичности страны, ее превращение в "интеллектуальную колонию" Запада.

Действительно, следует признать, что высокая культура российского гуманизма, прославившая нашу страну во всем мире, несла в себе достаточно выраженный антипрагматический заряд, плохо сочеталась с канонами сенсатной рациональности, не умела и не хотела служить одновременно "и Богу и Мамоне" (емким выражением такой установки можно считать прекрасное четверостишие Велемира Хлебникова, под которым подписались бы многие российские интеллектуалы:

Сегодня снова я пойду

Туда, на жизнь, на торг, на рынок,

И войско песен поведу

С прибоем рынка в поединок!).

Возможно, подобные традиции отечественной культуры действительно связаны с особенностями национального менталитета, с его "стремлением к абсолютным ценностям бытия" и "чисто русской жаждой совершенства, пленяющей европейцев" (М. Скэммел) [7]. Возможно, антипрагматизм в культуре связан также с предполагаемой многими исследователями "созерцательностью" русского духа, в коем, как отмечал еще А. Чехов, присутствует поэтическое любование человеческой энергией, но не хватает собственной практической действенности, присущей более активным англосаксам.

Для полноты картины мы все же прибавили бы к этим и подобным духовным причинам специфические особенности "общественного бытия" страны, культура которой складывалась во многом как острая гуманистическая реакция на неустроенность и "свинцовые мерзости" практической жизни, немало отягощавшие (если верить не только Горькому, но и Гоголю, Достоевскому, Чехову) наших прадедов [8].

Как бы то ни было, мы должны согласиться с мнением о сильнейших импульсах "антибуржуазности" в российской культуре, соединившей высокий идеализм интеллигенции с общинными установлениями народа, не успевшего вкусить реальных благ развитого капитализма, зато хлебнувшего полной мерой все тяготы азиатской формы его становления [9].

У нас нет сомнений в огромной привлекательности такого непрагматического менталитета, который придает российской культуре неотразимое обаяние, признанное во всем мире. Именно он заставляет многих иностранцев уезжать из страны с чувством глубокого сожаления о "романтических алогизмах бытия", связанных с человеческой глубиной, теплотой и открытостью, которую не может или не хочет позволить себе сухая, рационалистическая - "пластмассовая", по убеждению ностальгирующих русских эмигрантов, - цивилизация Запада (хотя, заметим в скобках, тотальное отрицание западной культуры, стремле ние решать проблему "подлинного и неподлинного" в духовной жизни людей в плоскости "Восток - Запад", забывая о том, что культура последнего не сводится к поп-музыке и голливудским вестернам, нам представляется далеким от объективности).

И вот на наших глазах в России происходит явная духовная подвижка от идеационализма к сенсатности. В студенческих и иных аудиториях уже не пользуется былой популярностью критика некогда ненавистного российской интеллигенции волошинского "хама", "продешевившего дух за радости комфорта и мещанства". Поутихли филиппики в адрес "убогой философии лавочников", приносящих культуру с ее "духовными ценностями-целями" в жертву цивилизации как совокупности второстепенных "ценностей-средств", основанных на технократизме, культе копеечного расчета и гнусной диктатуре рынка, "овеществляющей" гуманистические начала общественной жизни. Молодое поколение все более решительно выбирает не только пепси и прочие внешние атрибуты западного образа жизни, но и более фундированные социокультурные ценности, казалось бы, не подлежащие трансмиссии, легко усваивает стереотипы мышления и чувствования, еще недавно проходившие в советской печати под уничижительной рубрикой "Их нравы".

Смешно полагать, как это делают некоторые радикальные публицисты, что причиной подобных подвижек общественного сознания являются происки идеологических диверсантов, целенаправленно канализирующих "зловредное влияние Запада". Очевидно, что это влияние не возымело бы никакого успеха, если бы массы людей не были объективно предрасположены к его восприятию (как не имела реального успеха пропаганда коммунистических идей, активно шедшая в стране уже после того, как "реальный социализм" перешел из своей "экстатической фазы" в фазу застоя и последующей "перестройки").

В действительности, однако, все обстоит и проще, и сложнее. "Системный кризис" антипрагматической духовности есть результат элементарного "взросления" нации, плод горького исторического опыта народа. Все большее количество людей на собственном примере убеждается в том, что "прометеевское" стремление отменить экономическую рациональность "чистогана" и связанные с ней неравенство и отчуждение между людьми, романтическое намерение перепрыгнуть из "царства материальной необходимости" в "царство экзистенциальной свободы", попытки подавить "нечистый инстинкт" собственности - все эти благие пожелания приводят на практике к такой дегуманизации общественной жизни, к такому расцвету аморализма, который и не снился "бездушному и бездуховному Западу".

Выясняется, что романтической альтернативы "быть или иметь" применительно к поведению широких масс (а не аскетичных подвижников духовности) просто не существует, ибо в долгосрочной перспективе второе является естественным условием первого. Становится ясным, что "гуманистический выбор" в пользу "очеловечивания" общественных отношений может стать практически реальным лишь для богатых людей, ибо шанс отказаться от фетишизации собственности имеет только собственник, а никак не люмпен, страдающий от ее отсутствия и потому яростно отрицающий предмет своих тайных вожделений. Такова, увы, исторически инвариантная "родовая природа" человека, которую легкомысленно отрицал марксизм, рассматривавший живых людей как интериоризацию общественных отношений, функцию социально-экономических связей, легко меняющую свое содержание вслед за революционным усовершенствованием последних.