Барби. Часть 1 (СИ) - Соловьев Константин Анатольевич - Страница 22

Барбаросса не любила Руммельтауна. Не любила его суеты, не любила запахов, не любила вечного гомона, царящего здесь — клекот сотен голосов, сплетаясь, рождал подобие адского хора, отчего возникало ощущение, будто кто-то железным клювом клюет тебя в барабанные перепонки.

Ее раздражало здесь все. Грубые прилавки из неошкуренных досок, трещащие под тяжестью той дряни, что на них навалили. Зеваки с выпученными глазами, вполне заслуживающие права расстаться со своими монетами в обмен на чудодейственные демонические дары, изготовляемые обыкновенно из дохлых лягушек, глины и фальшивых самоцветов в ближайшей подворотне. Ворохи распространявших удушливый болотный запах трав, которые должны были служить компонентами для чудодейственных декоктов, но на деле годились лишь для того, чтобы устилать ими земляной пол.

Ассортимент, который предлагал Руммельтаун, мог удивить лишь школярок, едва только вступивших в первый круг обучения, ни черта не смыслящих в том ремесле, обучению которому они посвятили свои никчемные жизни и видевшие кровь лишь на своих собственных портках.

Фальшивые драгоценности, дрянные зелья, изготовленные без всякого понимания чар амулеты. Все это соседствовало с дрянными лошадиными седлами, мутными фламандскими зеркалами, рассохшимися дорожными сундуками, безнадежно вышедшими из моды шаперонами, стоптанными до мяса сапогами, тисовыми оглоблями, медными чернильницами, жемчужными бусами, кожаными книжными переплетами, аляповатыми веерами, погнутыми шпорами…

Барбаросса даже не смотрела в сторону этого добра. За большую часть из всего этого впору было расплачиваться оплеухами и зуботычинами, а не монетами. Вместо этого она ловко лавировала между тучными бюргерами, прилавками и бочками, рассекая острым плечом толпу и удерживая, точно на буксире, Котейшество. Направление она чувствовала безошибочно, как демон, заточенный в компасе, чувствует направление на север, не позволяя стрелке отклониться даже на толщину волоса.

Мясные ряды. Здесь не продавали ни телятины, ни говядины, ни конины. Здесь, на самом краю гомонящего Руммельтауна, обитали флэйшхендлеры, торговцы плотью, со своим особенным товаром. Запах от которого, похожий на запахи скотобойни, при благоприятном ветре иногда забирался даже в покоящийся на вершине горы Верхний Миттельштадт.

— Либесапфель, дамы и господа! — взвыл где-то рядом дородный детина, взмахнув длиннейшими, похожими на боевой цеп, щипцами, — Карамельные яблочки! Пять крейцеров за штуку! Налетай, тащи, детям бери!

Барбаросса заворчала. На то, чтоб обойти прилавок со шкворчащей жаровней, в недрах которой плескались обваренные сахарным сиропом яблоки, да к тому же обложенный плотным людским суслом, ей пришлось потратить полминуты. Не очень много, если подумать. Чертовски много, если задрать голову и проследить путь солнца.

Если они не успеют добыть гомункула, профессор Бурдюк их обеих превратит в катающиеся по полу карамельные яблочки, разбрызгивающие вокруг плавящиеся лужицы собственной плоти…

Наконец потянулись прилавки флэйшхендлеров. Здесь народу было куда поменьше, и понятно — здешний товар не пользовался таким спросом, как гнутые шпоры и фальшивые фламандские зеркала, но и на него находились охотники. Большую часть прилавков они с Котейшеством пробегали не глядя. Позеленевшие пальцы, переложенные для свежести листьями лопуха, невесть у кого отсеченные уши, выглядящие причудливыми восковыми фруктами, бесформенные обломки костей и плавающие в неведомых растворах глазные яблоки, без интереса наблюдающие за происходящим.

Не то, не то, не то.

— Барби! Стой! Сюда!

У одного из прилавков Котейшество резко остановилась, заставив остановиться и ее. Прилавок был уставлен даже не банками, а мелкими аптечными склянками, оттого она и не задержала на нем взгляда. Но если приглядеться…

Не плоды, мгновенно определила Барбаросса, ощущая, как огонек надежды, трепетавший в груди мгновение назад, превращается в жирный липкий пепел. Всего лишь зародыши, эмбрионы, мертвые ящероподобные организмы с полупрозрачными лапками и головами-комочками, плавающие в жидкости. Этих впору подавать в трактире в качестве закуски к пиву, а не тащить в университет. Даже самому Люциферу не сотворить из этих бесформенных комков плоти гомункулов.

— Этот, — Котейшество ткнула куда-то вглубь прилавка пальцем с аккуратно остриженным ногтем, — Сколько недель?

Младенец, которым заинтересовалась Котейшество, стоял в сторонке от своих собратьев и был заточен не в аптечную склянку, как прочие, а в запечатанную воском банку. Тощий, решила Барбаросса, разглядывая его. Тощий, как спичка, ребра выпирают, и кожа дряблая немного, к тому же одна из полупрозрачных ручек неестественно вывернута в суставе. Дрянной товар, если говорить начистоту. Но удастся ли им найти лучше за отведенное время?

Хозяйкой прилавка оказалась тучная дама в застиранном, много раз чиненном платье. Ее трещащий корсет почти не сдерживал рвущуюся наружу плоть, а шея заплыла жиром настолько, что если бы кому-то вздумалось накинуть на нее удавку, та наверняка лопнула бы, как бечевка. Дама засопела, глядя на Котейшество пустым рыбьим взглядом. Послеполуденная жара, затопившая Броккенбург волной медленно сползающего в предгорья зноя, сделала ее сонной и медленно соображающей. Как муху, объевшуюся мясного сока и пьяно ползающую по заляпанной кровью колоде мясника.

— Этот?.. Этот, позвольте… Этот мой старшенький, Клаус. Понесла я к Розовому Понедельнику[17], стал быть… Двадцать, двадцать три… Двадцать восемь недель, выходит. Может, и двадцать девять, дай Вельзевул памяти… Ладный бесенок, а? Гляньте, косточки у него какие, ну точно сахарные. Не глядите, что глазенки закрытые, они у него ясные, как бусинки. Хотела для себя оставить, старухе на радость, выносить, но нагадали мне, что хлопот он мне причинит, дом сожжет, вот и пришлось…

Барбаросса едва не клокотала от сдерживаемой ярости. Злосчастный Мухоглот, из-за которого начался весь переполох, потом прогулка по лавкам Эйзенкрейса, теперь вот Руммельтаун с его отвратительными запахами… Она ощущала себя чугунком на алхимическом огне, внутри которого варится, бурля, едкое ведьминское варево, способное обжечь всякого, неосторожно поднявшего крышку.

Словно нарочно чтобы извести ее еще больше, на носок ее башмака шлепнулось что-то липкое и влажное, зеленовато-белое, похожее на внутренности раздавленной виноградины. И омерзительно едко пахнущее, как выяснилось секундой позже.

Херова дрянь. Неудивительно, что среди обитателей Руммельтауна популярны шляпы с широкими полями, а над прилавками заботливо растянуты холщовые тенты. Ей следовало помнить, куда она направляется.

Барбарроса задрала голову. Здесь, в Миттельштадте, небо не было таким прозрачным, как на вершине Броккена, туман из едких магических испарений и мелкой золы ощутимо ограничивал видимость, превращая солнце в зыбкий светлый мазок, но глаза у нее были достаточно остры, чтобы разглядеть мелькающие среди облаков острые силуэты. Они двигались суетливо и быстро, по рваным, едва не сходящимся траекториям, и удивительно было, как они не сшибаются там, ломая себе шеи. Удивительно проворные и ловкие суки, даже более проворные, чем летучие мыши.

Следующий зловонный снаряд лопнул в дюйме от ее ноги, превратившись в грязно-зеленую кляксу на брусчатке, и, верно, это были пристрелочные выстрелы, потому что следом целая россыпь их забарабанила по пологу над прилавком, да так, что ей пришлось проворно натянуть на лицо капюшон.

Гарпии. Мелкие полуразумные городские хищницы с повадками летающих крыс, они наверняка считали торговые ряды Миттельштадта чем-то вроде своего ленного владения, а может, наследными охотничьими угодьями. Иначе и быть не могло. Здешний смрад наверняка казался им запахом самых соблазнительных яств на свете, шутка ли, такое количество свежей и лежалой плоти, пальчики оближешь! Время от времени они с омерзительными воплями, извергая визгливые ругательства на одном им понятном языке, обрушивались вниз, чтобы выхватить из рук у зазевавшегося покупателя какой-нибудь особенно изысканный на их взгляд плод — несвежее ухо или заспиртованную кисть повешенного, после чего, жадно чавкая, стремительно взмывали вверх, хохоча и упиваясь своей победой. Когда случая пообедать не выпадало, а покупатели проявляли похвальную осторожность, те просто кружили над торговыми рядами, находя удовольствие в том, чтобы испражняться им на головы, издевательски вереща и устраивая грызню между облаков.