Бонус в наследство (СИ) - Тулинова Лена - Страница 20

   Она зажжёт керосиновую лампу, не торопясь закурит трубку и заведёт ручку старинного граммофона. А потом сядет в кресло-качалку и будет курить, глядя в пространство перед собой. Деми знал, что она уже много лет как слепа и глуха, но каждую неделю, едва стемнеет, она выходила на балкон и включала музыку. Даже зимой, даже в проливной дождь – тогда она брала с собой огромный старый зонт. Далеко не во всякий день девушки и парни приходили танцевать, но старуха оставалась верна своей привычке.

   Как и сегодня.

   Уличный оркестр, давным-давно ушедший в небытие, зазвучал над улицей. Голос Викки Делира запел песню – весёлую, полную озорства и задора. «Кто не танцует в нашем круге, – насмешливо подпевал ему хор, – кто не танцует так, как мы, тем страшная грозит опасность – сорвём с них юбки мы, сдерём мы с них штаны!»

   – Эйя! Ты хорошенький, диа!– спросила какая-то девчонка, заглядывая Деми в лицо. – Пойдёшь танцевать со мной?

   Она даже взяла его за руку, потащила в круг, но у него не было настроения. Высвободившись, он подошёл ближе к дому.

   – Эйя. Кого я вижу!

   – Эйя-хо, Микки. Как она поживает? Приносят ли ей табак, кофе и керосин? – спросил он у парня, стоящего у подъезда спиной к дверям. – Есть ли у неё хлеб и масло?

   – Она никогда ни в чём не будет нуждаться, – ответил парень, и Деми хлопнул в ладоши.

   Это должно было означать радость. Которой он, впрочем, не испытывал. Куда уж там: совесть мучила его куда больше.

   – У меня сегодня немного: десятка, – сказал он, протягивая парню деньги. - Но скоро я принесу ещё.

   – Она не примет от тебя ни полкружочка, – ответил парень, показывая ноготь мизинца.

   – Но примет от тебя. Купи ей еды, хорошей еды. И… Микки, - Деми дважды щёлкнул пальцами, хотя и видел, что парень внимательно слушает. – Она не появлялась?

   Ему не надо было пояснять, о ком зашла речь. В свете уличного фонаря, падавшего на них с той стороны площадки, Деми увидел, как скривился Микки.

   – Если она появится, ей лучше держаться отсюда подальше. Андреа – святой человек, и только вы двое, ты и твоя тётка, сумели обидеть её настолько, что она не желает вас знать, - и парень взмахнул руками, словно отгоняя от себя мух.

   Деми так и вспыхнул от обиды. Уже сколько лет прошло, как он терпит её, и всё никак не может привыкнуть.

   – Святые могут признать, что человек имеет право на ошибку. Но мне теперь уж никогда ей этого не доказать. Бог отнял у Андреа уши и глаза, а у сердца нет запасных, - сказал он, подлаживаясь под речь Микки.

   А голос Викки Делира всё так же звучал, манил танцевать всё новых молодых людей и девушек. Деми залюбовался ими – красивыми, юными. У них были худые, гибкие и сильные тела. С другими не выжить в трущобах. Уличная пыль, босяки всегда поражали нездешней красотой. Всё оттого, что лица их стали смуглы от солнца, а щёки румяны то от жары, то от холода. И глаза их наполнены жизнью, а не жаждой денег.

   – Одни отказываются от всего, чтобы быть ближе к своим истокам, а другие – для того, чтобы отдалиться от них как можно сильнее, – сказал Микки. – Ты счастлив после всего? Твоя тётка счастлива? Гордится тем, что совершила?

   Деми дёрнул плечом.

   – Почём мне знать, счастлива ли Анаста? – спросил он. – Если я спросил, не являлась ли она сюда, это не значит, что я о ней беспокоюсь, но бабушка…

   – Я не впустил бы к ней ни тебя, ни Анасту, – равнодушно ответил Микки. – И если появишься в следующий раз, то вспомни, что Андреа любит сладкое вино и мягкое мясо. Здесь таких не купишь, диа.

   – Не зови меня так, - сказал Деми. – Я здесь вырос и имею право быть таким, как вы.

   – Вы с Анастой продали свое право за маленькую малость, – Микки снова показал ноготь мизинца и для убедительности щёлкнул им о ноготь большого пальца. - Сказать, за какую? И теперь ты диа, чужак.

   Для убедительности Микки снова прибег к жестам. Правая рука кулаком в грудь – что означало горячую убеждённость в своей правоте. И потом ладонью от шеи до пупка и обеими руками у горла – галстук и одновременно петля висельника. О да, тут презирали средний класс, презирали и высший. Последний жест Микки подчеркнул презрение: два оттопыренных безымянных пальца, самых слабых среди остальных.

   Ответить на подобный жест можно было молчанием или дракой. Но глупо драться с последним человеком, кто еще хоть как-то связывал сан Котта с уличной пылью и к тому же ухаживал за старой женщиной, давно лишившейся зрения, слуха и нескольких частиц своей крылатой души. А ведь известно, что, теряя перья, душа теряет и возможность подняться так высоко, чтобы достичь небес. Стало быть, оставалось лишь молчание.

   Молча Деми пробрался сквозь кучку танцующих, и в конце улицы обернулся. Отсюда был виден лишь тёмный силуэт в свете фонаря на балконе.

   Идти через рабочие кварталы к центру не так уж долго, если напрямую. Другое дело, что это небезопасно: здесь чужаков любят еще меньше, чем среди босяков. Тут надо идти, огибая дешёвые пабы, стараясь попадать в свет фонарей, прислушиваясь к шагам, особенно за спиной.

   Но ему повезло сегодня. Наверно, не зря он вспомнил про арана Моосса и поговорил с ним: парень с портрета по-прежнему хранил его. На границе хорошего квартала и плохого полицейский спросил у Деми документы и долго разглядывал Ренину записку.

   – Деми сан Котт, – протянул он, растягивая гласные. – Ишь ты. Почему без ошейника?

   – Я не такой раб, – оскорбился Деми. – Я…

   Полицейский противно заржал. Котт выхватил у него бумагу из руки и быстро пошёл, почти побежал прочь. По счастью, у патрульного было хорошее настроение, и вдогонку он послал только крепкое словцо.

   У самого же Деми настроение отчаянно испортилось. Надо ведь будет еще что-то соврать Рене – где он был, куда дел деньги. Ну да ладно, зато Рена есть. Его маленькое утешение в этой большой вонючей луже жизни.

***

Он щёлкнул замком, вошёл и повёл ноздрями, словно настороженный пёс. Пахло чужим человеком. Так благоухают приличные барышни, которые носят красивые платья и дорогое бельё, а у Рены нет ни красивых платьев, ни даже приличного белья – то, что она потихонечку сушила на трубе парового отопления за кроватью, и бельём-то называть было стыдно. Про духи и говорить нечего: от Рены обычно пахло только мылом и зубным порошком. Ну да ничего, они наработают небольшой капитал и смогут провернуть вполне законное дельце, в результате которого Рена выйдет замуж и станет араной – он всё продумал. Будут у неё ещё и духи целыми вёдрами, и всё остальное.

   Вот только чем же это пахнет?

   Рену Деми нашёл в кабинете, она спала сидя на стуле и положив голову сложенные на столе руки. Настольная лампа тускло освещала её макушку. Деми увидел несколько исписанных листов бумаги, заменявших Рене подушку.

   – Рен, – парень осторожно дотронулся до плеча девушки.

   Та встрепенулась и распахнула глаза – сонные, влажные, тёмно-карие. Тревожные.

   – Ты так долго! – сказала она. – Я волновалась!

   – Вижу я, как ты волновалась, – сказал Деми с улыбкой. – Давай-ка быстренько переодевайся и иди в кровать.

   – Сегодня твоя очередь, - возразила Рена. – И я хотела тебя дождаться, чтобы рассказать…

   – Расскажешь завтра. Быстренько, быстренько в кровать. Или тебя на ручках отнести?

   Рена вскочила, чуть не уронив стул, и заторопилась в спальню. Но у дверей обернулась и спросила:

   – Ты ведь был у женщины?

   Деми помедлил с ответом. Он понимал, почему её это волнует: глупышка думала, что своим танцем он пытался её соблазнить и считала, что отказала ему.

   Святая простота! Если б Деми действительно хотел соблазнить…

   Но нет, она не для него. Пусть лучше найдёт своё счастье где-то ещё, не в убогом офисе… и не с ним.

   «Ты счастлив?» – спросил у него Микки сегодня.

   И Деми не смог ответить – но, кажется, ответ не был бы положительным.