Стабильность значения - Лебедев Максим Владимирович - Страница 21

Поскольку необходимость принятия конвенции носит внеязыковой характер, постольку конвенция выступает внешним стабилизатором значения. Но поскольку необходимость следовать грамматическим (внутриязыковым) правилам также может быть рассмотрена как результат конвенции, постольку она предстает и внутренним стабилизатором. В связи с этим может быть задан следующий вопрос: о чем, собственно, заключено подразумеваемое соглашение? Что является предметом конвенции? Иными словами,

что значит "условиться об употреблении языковых выражений"?

2.1.2 КОНВЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ В УСЛОВИЕ-ИСТИННОСТНЫХ КОНЦЕПЦИЯХ ЗНАЧЕНИЯ

Если мы считаем, что предметом конвенции является значение языковых выражений, то тем самым подразумевается, что мы уже знаем, чтo имеем в виду, когда говорим, что данное высказывание имеет данное конкретное значение. Но ведь именно для прояснения понятия значения мы и привлекаем представление о конвенции. Для размыкания намечающегося таким образом круга привлекаются как и для определения значения в более широком рассмотрении, а не только в связи с конвенцией - внешние по отношению к языку феномены: намерения и цели говорящего, а также его убеждения, желания и т.д. Конвенция в таком случае призвана объяснять связь (или, скорее, управлять связью) между языковыми значениями, с одной стороны, и установками и действиями людей, описываемыми в нелингвистических терминах, с другой.

Исходя из подобных соображений, Д. Дэвидсон выделяет три подхода к анализу понятия конвенции (возможны их любые комбинации):

1. теории, утверждающие конвенциональный характер связи произносимого предложения с намерениями говорящего или с какой-либо более общей целью;

2. теории, анализирующие конвенциональный характер каждого предложения (в том смысле, что буквальное значение каждого предложения, согласно Дэвидсону, не зависит от его скрытой цели);

3. теории, доказывающие наличие конвенции, связывающей конкретные слова с их экстенсиональным или интенсиональным значением9.

По мнению Дэвидсона, с помощью конвенции можно связать значения употребляемых нами слов (то есть их буквальные семантические свойства, включая истинность) с той целью, для достижения которой мы их употребляем (например, для того, чтобы высказать истину)10. Дэвидсон предпринимает подробный разбор теорий конвенции, предложенных М. Даммитом (пункт 1) и Д. Льюисом (пункт 3), применительно к понятию коммуникативного намерения и приходит к следующему выводу:

Несмотря на то, что при помощи принципа конвенциональности мы можем описать одно из общих свойств языкового общения, этот принцип не дает объяснения, что же такое само языковое общение. ... нельзя с уверенностью утверждать наличие убеждений, желаний, намерений у существ, лишенных возможности пользоваться языком. Как убеждения, желания, намерения - это условия существования языка, так и язык является условием для их существования. Однако возможность приписания тому или иному существу убеждений и желаний есть условие для того, чтобы иметь с ним общие конвенции. ... конвенция не является условием существования языка. Поэтому я считаю, что философы, рассматривающие конвенцию как необходимый элемент языка, ставят все с ног на голову: на самом деле язык есть условие для выработки конвенций11.

Говорить о том, что "на самом деле" вторая крайность лучше первой - и, в частности, оспаривать наличие у животных намерений и полаганий, не говоря уже о желаниях - можно, видимо, лишь в одном отношении: допуская, что конвенция позволяет нам принимать определенные утверждения за истинные в определенной ситуации. Дэвидсон следует здесь направлению анализа, предложенному, например, Даммитом:

...существует общая конвенция о том, что высказывание того или иного предложения (за исключением особых контекстов) понимается как намерение высказать предложение, содержащее истину12.

Понятие коммуникативного (или, возможно, декларативного) намерения используется здесь для экстериоризации конвенционального значения, его выведения из "тумана внутреннего". Подобное стремление к большей определенности соответствует общей для современной философии языка тенденции перехода от автономного изучения семантического и прагматического аспектов значения к их совместному, целостному рассмотрению. Но в таком случае, поскольку мы признаем ту или иную связь значения выражения с условиями его истинности, постольку мы должны объяснить, каким образом истинность выражения может быть конвенциональна.

Здесь недостаточно обоснования конвенционального характера самой истины: представления такого рода ("унаследованные нами знания имеют бледно-серый цвет - они черны от фактов и белы от конвенций"13) не мешали Куайну выдвигать упоминавшиеся выше возражения против языковой конвенции.

Дэвидсон привлекает для объяснения Т-конвенцию Тарского, в соответствии с которой, как он считает, удовлетворительная теория истины для языка L должна полагать, что для каждого предложения s из L существует теорема формы "s истинно, если и только если р", где "s" заменяется описанием s, а "р" самим s (или переводом s на тот язык, совокупность всех тривиально истинных предложений которого единственным образом определяют объем понятия истины для его носителя, если L не является таковым). Отвлекаясь от собственно определения истинности, Т-конвенция воплощает нашу интуицию о том, как должно использоваться понятие истины применительно к языковым выражениям14.

По мнению самого Дэвидсона, его теория находится в рамках стандартной теории истины Тарского - или, по крайней мере, очень хорошо согласуется с ней. Тот вариант подхода Тарского, который принял Дэвидсон, стал настолько популярен, что его, по мнению С. Крипке, уже стали путать с исходным подходом Тарского15.

В самом деле, предъявленное Дэвидсоном требование выводимости Т-утверждений формально совпадает с требованием, сформулированным Тарским для понятия истины в формализованных языках16. Вместе с тем, по замечанию А. Л. Блинова, в условие-истинностных концепциях значения Т-утверждения призваны играть роль, в некотором смысле противоположную той роли, которую они играют в теории истины Тарского17. Цель, которую ставил перед собой Тарский, заключалась в том, чтобы дать "содержательно адекватное и формально корректное" определение истины для формализованных языков. В условно-истинностной теории значения предикат "истинно" рассматривается как исходное, а не определяемое в рамках теории понятие. Предполагая, что понятие истинности уже задано предварительно, Дэвидсон использует построение Тарского для формулировки требований, предъявляемых к теории значения: если дано предложение S языка L, то утверждение о его значении вида "S значит P" может быть заменено соответствующим Т-утверждением.

Тем не менее язык, о котором идет речь у Тарского - формальный, а не естественный язык, и, соответственно, его употребление регулируется ad hoc'овой, а не тотальной (по выражению Блинова), т.е. заключенной между всеми членами языкового сообщества, конвенцией. Последняя очевидным образом отличается по форме от первой: она не была заключена явно, не ограничена во времени и т.д. Поэтому уместно задать следующий вопрос: что происходит с Т-конвенцией при использовании определения истинности "в духе Тарского" для определения значения в естественном языке?

Если семантическая теория должна иметь форму теории, определяющей условия истинности (в соответствии с Т-конвенцией) для анализируемых предложений языка, то знание семантического понятия истины для языка L означает знание того, что означает для предложения S языка L быть истинным. Дэвидсон пишет:

Если мы характеризуем предложения только по их форме, как это делает Тарский, то возможно, используя методы Тарского, определить истину, не используя семантических концепций18.

Вместо точного определения истина характеризуется конечным множеством аксиом. Теория значения при этом рассматривается в качестве системы утверждений, предназначенных ответить на вопросы об отношениях друг к другу языковых выражений, тогда как теория истины выступает в качестве теории указания, т.е. системы утверждений, предназначенных ответить на вопросы об отношениях языковых выражений к миру.