Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века - Гордин Яков Аркадьевич - Страница 105

20 июля. В 10 часов утра хоронили Зазыбина, почти все офицеры Навагинского полка провожали его. Вечером я был у именинника Ильи Емельянова.

Человек в военное время теряет все почти нежные чувства, делается равнодушным ко всему и, видевши на каждом шагу смерть перед глазами, делается равнодушным и к смерти: он спокойно смотрит на убитых, иногда лишь только тяжелораненые возбуждают в нем минутную жалость.

21 июля. Был с батальоном для прикрытия рабочих. Этакой скуки я еще не видывал: сидеть в густом лесу целый день с 4-х часов утра до 9-ти вечера, где в двух шагах ничего не видно, и от скуки поверять стрелков; книг здесь решительно никаких нельзя достать. К вечеру лесу как не бывало: где едва можно было утром пробраться, теперь лишь стоят кучи хворосту, и мы возвращаемся по открытому месту, и лишь попадающиеся под ноги еще не вырытые пни показывают, что здесь был лес. <…>

22 июля. Ко всем здешним удовольствиям надобно прибавить еще и то, что скоро придется сидеть нам на пище Святого Антония, ибо ни говядины, ни баранины, ни даже бульону нет ни у одного маркитанта. Солдаты же едят солонину. Теперь, если я напишу к кому-нибудь из моих товарищей в Петербург, что у нас есть нечего, то они, верно, будут смеяться и скажут, что я выдумываю им это для большей важности, ибо стоять на берегу Черного моря, невдалеке от Тамани, где лучший скот в России, и невдалеке от Одессы, где можно все иметь чуть не даром, право, забавно.

Сегодня начали уже копать глину для делания кирпича для крепости. <…>

24 июля. Место для крепости уже обозначено кольями, она будет для 2-х рот, в полтора раза больше пшадской. Тут будет также и батальонный штаб. Земля здесь довольно каменистая, и пропасть пней нужно будет вырывать, зато вал не будет так высок, как в Пшаде, ибо, несмотря уже на гораздо большую отдаленность от гор, она строится на возвышенном месте, командующем окружною местностью.

25 июля. Сегодня в последний раз я выбрил голову. 4-й батальон Кабардинского полка поставили версты за 1½ вперед от нашего лагеря, дабы черкесы не могли вредить рабочим в крепости. Они поделали кругом завалы, так что составляют особенное укрепление, и ночью лагерь не имеет с ними никакого сообщения, зато людей из этого батальона никуда не берут, они даже не будут ходить на фуражировки. Кирпичу предполагается сделать всего 200 тысяч, лишь для обшивки внутренней стороны вала, а бойницы, как в Пшаде, не будут делать из кирпича, а будут делать вместо оных туры. Наш полк остается, кажется, на своем месте. <…>

27 июля. Черкесы приезжали для выкупа тела, давали двух лошадей и оружие, но Вельяминов объявил им, что если хотят иметь тело, то чтоб привели 10 быков к вечеру, на что они не согласились и просили, чтобы отдали им тело и что и они будут за это отдавать наши тела, но Вельяминов сказал, что ему мертвых не нужно.

Приезжавший сегодня уздень для выкупа тела есть главный бунтовщик между шапсугами, он считается между ними самым храбрым и отважным, и точно, судя по нем, и должен быть таковым: 12-ти вершков росту, лицом бел, быстрый взгляд, хорошо одет и отлично вооружен, он показывал патроны, выстреленные по нас.

Прибывший сегодня из Тамани доктор Земский говорит, что читал, что за Навагинскую гору произведены все ротные командиры в следующие чины, а майор Красник, командир батальона, — в подполковники. Дай Бог, чтоб это была правда!

28 июля. <…> Сегодня мы были на пище Святого Антония: наш обед и ужин состоял из арбузов, вчера привезенных; маркитантам запрещено было продавать до тех пор, пока будут иметь говядину, и они хотели уехать, сняли палатки и отправили уже вещи на море, следовательно, мы остались бы без ничего, ибо вольным маркитантам продажа была запрещена. К вечеру позволено им снова продавать, с тем, однако ж, чтоб они имели говядину, и они снова разбили палатки.

Морской штаб-офицер, приехавший из Адлера, рассказал нам новость, что на днях черкесы напали на цепь днем, после обеда, изрубили 54 человека, а 26 пропало без вести (вероятно, взяты живьем), и удалились без всякой потери.

29 июля. Сегодня был парад по случаю заложения крепости, названной Михайловскою, и привезли приказ от 25 июня, из коего удостоверились, что наши ротные командиры 1-го батальона и батальонный командир произведены в следующие чины за отличие в сражении противу горцев — это за дело, бывшее 24 мая при взятии штурмом Навагинской горы. Мы же ничего не получили, ибо не были помещены в реляции по милости полкового адъютанта. Полтинин перед нами извинялся, и мы после обеда у него пировали, я нарезался, как стелька, и всех решительно ругал, не сердясь, но в шутку, ибо это доставляло мне большое удовольствие.

30 июля. Сегодня артель наша уменьшилась, и я остался в палатке один, Яшка же уехал, по предписанию Вельяминова, в Анапу для обучения гарнизонной службе двух батальонов. <…>

Ночью сегодня был такой сильный ветер, что не давал спать, и я думал, что снесет совсем палатку.

31 июля. С Полтининым ходили для рубки лесу для крепости 3 батальона, наш батальон был в левой цепи и несколько раз выбивал черкес на ура, которых конных и пеших было против нас до 100 человек. При занятии аула несколько конных черкес были от нас не более как на ½ ружейного выстрела, мы бежали за ними и стреляли, но они, нимало не конфузясь, удалялись от нас шагом и меленькою рысью; приостанавливая лошадь в удобных местах, они по нас стреляли. Мы засыпали их пулями, но ни одного не могли ранить, ибо это были панцирники, одеты, как я еще не видел: все почти на серых лошадях, черкески обшиты серебром, опушки шапок белые и молодцы собою, но это, верно, не здешние сапсуги, а, верно, кубанские или абазехи, которые на сражение надевают самое лучшее платье, какое у них есть. Аул в роще, которая назначена была для рубки, заняли мы благополучно, ибо черкесы оставили его, боясь быть отрезанными. Я до того сегодня запыхался и устал, что вряд ли бы был в состоянии бежать еще дальше: видя перед собою неприятеля, позабываешь об усталости. Занявши аул, мы тотчас заняли выгодные для нас позиции, в авангарде пошла сильная перепалка, но пушки заставили черкес на время замолчать. Не прошло часу по занятии позиций, как черкесы, сделав несколько выстрелов с противной стороны, вдруг гикнули (человек 50) на последнюю пару авангардной цепи, изрубив ее, кинулись в интервал, оставленный между авангардною цепью и цепью с левой стороны для пушки, на резерв, и, перерубив шашками несколько человек и видя, что бежит на помощь рота, ушли и спустились в балку; они успели с двух изрубленных снять сапоги и у одного отрезать суму с патронами. Вырубив 29 деревьев, мы отретировались почти без потери, заплатив, однако ж, не слишком-то дешево. <…> Удары шашками чрезвычайно сильные и больше в голову, так что раненные шашками вряд ли останутся живы. <…>

1 августа. Сегодня разбудили меня в 5 часов утра, и я, не успев даже напиться чаю, отправился с батальоном для работы крепости, и очень счастлив, что достал вчера «Вудстока», сочинение сира Вальтер Скотта, перевод с французского де Шаплет,[275] эта книга теперь мне очень кстати. Крепостную работу производят ровно 3 тысячи человек, каждой роте дан урок, окончивши который, она может идти домой, это для людей очень выгодно, ибо они стараются поскорей окончить свои уроки и идут потом отдыхать: от 11 утра до часу пополудни — шабаш. Грунт земли для работы чрезвычайно труден, ибо большею частью каменист, так что копают землю кирками, вал самый высокий — в 9 футов (в Пшаде был в 18). Крепость предполагается кончить к 6 сентября, дай Бог, чтоб поскорее, а то у нас нет дня покойного: то на фуражировку, то для прикрытия рабочих в крепости и скота, то для прикрытия рубки леса, то на гору на аванпост или, наконец, на работу крепости, где офицеры должны непременно находиться целый день.