Ухожу на задание… - Успенский Владимир Дмитриевич - Страница 70

16

Доложив обстановку, командир разведывательной роты старший лейтенант Вострецов с несвойственной ему нерешительностью потоптался возле походного стола, за которым сидел над картами начальник колонны. Уловив какую-то недосказанность, Астафуров вскинул брови:

— Что еще у вас?

— Женщина, товарищ подполковник, умереть может. Молодая совсем. Вот тут кишлачок небольшой возле запруды. Духи его обстреляли. Женщина как раз во дворе была, три пули попало. Раны гноятся…

— Что же там, никакого медика нет?

— Был врач афганский из агитационного отряда и санинструктор с ним, только бесполезно. Муж, брат и отец у нее совсем темные, никого не подпускают. Нельзя, мол, чтобы мужчина женщину раздевал и смотрел. Верой запрещено… Она же, говорю, у вас концы отдает, а вы про веру… Но их не проймешь. Ладони вот так складывают, — показал Вострецов, — и глаза к небу. Пусть, значат, аллах решает… Врач сунулся было в комнату, а муж на него, как бешеный, аж слюна изо рта брызжет. Одежду порвал, со двора вытолкал.

— Печально, — сказал Астафуров. — Ну а мы-то способны помочь?

— По их обычаям, мужчину нельзя подпускать, а ханум — можно. Если ханум приедет, пусть осматривает, пусть лечит, они согласны.

— Та-ак, — раздумчиво качнул головой Астафуров. — Насколько я понимаю, в радиусе ста километров вокруг наверняка есть только две медицинских ханум. Хоть и не врачи…

— Они сумеют! Разрешите, товарищ подполковник! — С надеждой смотрел на него Вострецов, даже белесые брови на темно-бронзовом лице напряженно приподнялись, изогнулись. — Колонну мы не задержим. На бронетранспортерах сгоняем, а оттуда по проселку угол срежем, настигнем вас.

— А мину вы там на проселке не поймаете?

— Местных жителей проводить попросим, они знают. — И, видя, что Астафуров колеблется, добавил просительно: — Позвольте, товарищ подполковник! Не подведем!

— Ох, Вострецов-Вострецов! Слышали, что о вас капитан Орагвелидзе говорит? Он разведроту спасательной командой назвал, а вас — главным спасателем. Если за десяток километров вправо или влево от дороги имеется хоть один человек, которому помощь требуется, наверняка знать будете.

— Это моя обязанность, товарищ подполковник, знать все, что происходит справа и слева от маршрута, впереди и сзади. Вы же сами с меня спросите. Хотя бы для того, чтобы обезопасить капитана Орагвелидзе с его технарями!

— Не обижайся, Василий Васильевич, — сказал Астафуров, стараясь скрыть довольную улыбку, всегда появлявшуюся у него при виде Вострецова. — Не сердись на Орагвелидзе. Все мы сейчас в той или и ной мере спасатели. Гордись, разведчик! А насчет медсестер вот что. Приказывать им в данном случае я не имею никакого морального права, но к просьбе вашей присоединяюсь. Если они согласны, пусть едут.

— Разрешите идти?

— Да ведь по пойдешь— пулей помчишься, — с напускной ворчливостью произнес Астафуров, любуясь ладным, энергичным офицером.

— Так точно, помчусь, — озорно улыбнулся Вострецов.

— Про осторожность не забывайте, — напутствовал его подполковник.

Через несколько минут командир разведроты был уже в конце колонны. Объяснил девушкам, кому требуется помощь «медицинских ханум», предупредил о возможной опасности, передал слова Астафурова: не приказ, дескать, а просьба, думайте сами.

— Думать нечего, — отрезала Павлина Павленко. — Сумку в кабине возьму и — едем. Скорей, Тоня!

— Ну, девочки! — восторженно крутнул головой Вострецов. — Будь я холост, не сходя с места предложение бы сделал! Руку и сердце на всю жизнь!

— Мы вам не девочки, товарищ старший лейтенант, — строго ответила Павлина. — Это во-первых. А во-вторых, сразу двум предложение не делают. Что-то слишком омусульманились вы, товарищ старший лейтенант.

— Три жены — это ж одеть, обуть надо! — засмеялась Антонина.

— Ничего, как-нибудь справлюсь! Не цепляйтесь к словам-то, — отшучивался Вострецов, помогая девушкам забраться в бронетранспортер.

По каменистой проселочной дороге машина неслась грохоча, переваливаясь с борта на борт, разговаривать было почти невозможно. Со слов старшего лейтенанта Павлина поняла только, что раны у женщины совсем не леченные, возможна гангрена. Старалась припомнить все, что могло сейчас пригодиться: и занятия в медицинском училище, и действия врачей на операциях… Конечно, до самостоятельных операций они с Тоней не доросли, а уж помощь-то оказать сумеют.

Обогнув опасные заросли тутовника (из этих зарослей душманы обстреляли кишлак), машина вынеслась к окраинным постройкам и резко затормозила. Девушки оказались в столь необычной обстановке, что поначалу даже растерялись немного. Мгновенно собралась на улице толпа бедно одетых, хмурых людей. Дехкане с удивлением, с недоверием разглядывала русских женщин в странной зеленой одежде. Женщины-сарбазы — такого здесь еще никто не видел! Две женщины среди мужчин — какое бесстыдство!

Суетился муж раненой — молодой, небритый, в рваном халате. Глаза у него были воспаленные и безумные. Он разгонял мальчишек, скрывался в доме, опять выскакивал. Павлина подумала: очень переживает за свою жену.

Пока медсестры готовили для осмотра раненой комнату, пока мыли руки и переодевались в халаты, старший лейтенант Вострецов навел на улице полный порядок. Один бронетранспортер занял позицию за домом, развернувшись в сторону зарослей тутовника. Второй — перед домом. Разведчики в пятнистых рыже-зеленых халатах оцепили двор. Жители не восприняли эти действия как враждебные. Наученные горьким опытом, они знали, что подобные меры безопасности просто необходимы, так как душманы могут появиться в любую минуту, могут открыть огонь, не считаясь с тем, что здесь оказывают помощь раненому человеку. Более того, бойцы местного отряда самообороны, оттеснив жителей, создали внешнее кольцо оцепления, некоторые залегли с оружием среди камней. Сержант Ширинбаев перевел слова старика хозяина дома: пусть ханум не беспокоятся, весь кишлак знает, что отец, муж и брат пострадавшей поклялись убить всякого, кто попытается помешать лечению.

Раненую внесли в комнату. Даже на ощупь — температура у нее была высокая. Лицо воспаленное, с темными провалами глаз. Женщина стонала вымученно, негромко. Павлина решительным жестом приказала мужу удалиться. Одна нервозность от него и никакой пользы. А пожилому, спокойному брату велела остаться. Пусть смотрит, как обрабатывают раны, может, сам потом хоть что-нибудь сделает…

Раны были неопасными, во всяком случае, сами по себе не смертельными. Вероятно, женщина стояла боком к стрелявшему: одна пуля попала в руку над локтевым сгибом, другая пробила грудь ниже соска, а третья скользнула под грудью, распоров кожу. Но как они выглядели, эти раны! Ничего подобного Павлина даже представить себе не могла. Сверху — тряпка. Потом какие-то листья. Все это в сгустках запекшейся крови, в гное. Девушка засомневалась: не поздно ли, не началась ли гангрена? Надо, однако, сделать все возможное.

Женщина застонала громче, ей было больно. Брат, застывший у двери, был настолько бледен, что Павлина боялась: не грохнулся бы он на пол в обмороке. Оборачивалась, привлекала его внимание, показывала: вот так надо промывать рану, так перевязывать. Ты видишь? Ты сможешь? Говорила она по-русски, примешивая те немногие слова, которые знала, но мужчина, кажется, понимал. Даже руки у него двигались, повторяя движение рук медсестры.

— Ей легче, — сказала Пава. — Вот и глаза открыла.

— Еще бы не легче, — подтвердила Тоня. — Столько убрали с нее… Не раны — клоака какая-то…

— Заканчивай, а я посмотрю, что из медикаментов оставить.

— Ты не очень-то, — забеспокоилась Тоня. — Лишнего нет, а впереди всякое может быть.

— Понадобится — найдем! — заверила Пава, доставая из сумки бинты и лекарства.

Позвав сержанта Ширинбаева, девушки с ого помощью подробно проинструктировали брата пострадавшей и еще какую-то женщину, не снявшую паранджи. Объяснили, когда перевязывать, какие лекарства давать. Ширинбаев записал бы, но дехкане были неграмотны.