Ради Елены - Джордж Элизабет - Страница 19

По всей высоте сводчатых окон, поднимавшихся к гипсовому уступчатому карнизу, стены были отделаны панелями из золотистого дуба, под которыми лицом к единственному центральному проходу стояли такие же скамейки. На них сидели участники университетского хора, пристально следя за единственной девушкой-трубачом, которая стояла у подножия алтаря и заканчивала игру. Она казалась совсем маленькой на фоне позолоченного барочного алтаря с изображением Иисуса, воскрешающего Лазаря из мертвых. Девушка опустила свой инструмент, увидела Линли и улыбнулась ему. В это время хор затянул последнее «Господи, помилуй». Последовало несколько громких органных аккордов. Руководитель хора быстро делал заметки.

— Альты никуда не годятся, — сказал он, — сопрано кричат, как совы. Теноры воют, как собаки. Остальные зачет. В это же время завтра вечером, пожалуйста.

Хор дружно застонал. Руководитель не обратил на это никакого внимания, заткнул карандаш в пучок черных волос и произнес:

— Но труба превосходна. Спасибо, Миранда. На сегодня все, дамы и господа.

Когда группа начала расходиться, Линли прошел по проходу к Миранде Уэбберли, которая протирала трубу и убирала ее в футляр.

— Ты изменила джазу, Рэнди, — заметил он. Миранда резко подняла голову. Взметнулся хохолок вьющихся рыжих волос.

— Ничуть! — ответила она.

Линли отметил, что Миранда была одета, как обычно, в свободный густо-лиловый спортивный костюм, который, как она надеялась, удлинит ее полноватую коренастую фигуру и сделает темнее ее слишком светлые глаза.

— По-прежнему в обществе любителей джаза?

— Точно. У нас будет концерт в среду вечером в Тринити-Холл. Вы придете?

— Обязательно. Миранда ухмыльнулась:

— Хорошо. — Она захлопнула крышку футляра и поставила его на край скамьи. — Отец звонил. Он сказал, что сегодня вечером притащится кто-нибудь из его людей. Почему вы один?

— Сержант Хейверс улаживает личные дела. Она приедет позже. Думаю, завтра утром.

— Гмм. Ладно. Хотите кофе или что-нибудь еще? Наверное, вы захотите поговорить. Столовая еще открыта. Или мы можем пойти в мою комнату. — Несмотря на невинность последней фразы, Миранда покраснела. — Я имею в виду, если вы захотите поговорить наедине.

Линли улыбнулся:

— В твою комнату.

Миранда надела огромную куртку, бросив через плечо «Спасибо, инспектор», когда Линли помог ей, обернула вокруг шеи шарф и подняла футляр с трубой.

— Отлично. Теперь вперед. Я в Нью-корте. — И направилась к выходу.

Вместо того чтобы пересечь Чэпл-корт и пройти привычным путем между восточным и южным зданиями («Их называют „Берлоги Рэндольфа“, — сообщила Миранда. — По имени архитектора. Ужасные, не правда ли?»), она повела Линли вдоль аркады к северному проходу. Они преодолели несколько ступенек, прошли по коридору, через пожарный выход, по другому коридору, через другой пожарный выход и опять по ступенькам. Все время Миранда болтала.

— Я еще не разобралась в своем отношении к случившемуся с Еленой, — сказала она. Эти слова казались продолжением разговора, который она вела наедине с собой большую часть дня. — Я все время думаю, что должна была бы испытывать ярость, злость или горе, но пока ничего не почувствовала. Только вину за то, что я ничего этого не испытываю, и отвратительное сознание того, что этим будет заниматься папа, конечно, через вас, а это делает меня свидетелем. Как ужасно! Я ведь христианка. Разве я не должна скорбеть о ней? — Миранда не ждала ответа Линли. — Понимаете, главная проблема в том, что я до сих пор не могу поверить, что Елена мертва. Я не видела ее вчера вечером. Не слышала, как она уходила сегодня утром. В этом суть того, как мы жили, поэтому мне все кажется таким обыденным. Возможно, если бы я обнаружила ее или если бы она была убита в своей комнате и наша служительница, убирающая постели, нашла ее и с криком прибежала ко мне, — вроде как в кино, понимаете? — тогда бы я видела, знала и испытывала бы какие-нибудь чувства. Меня беспокоит, что я ничего не чувствую. Неужели я превращаюсь в камень? Неужели мне все равно?

— Вы были близки?

— В этом-то и дело. Нам следовало быть ближе. Надо было постараться. Я знала ее с прошлого года.

— Но она не была твоей подругой? Миранда приостановилась у выхода в Нью-корт. Она наморщила нос.

— Я не занималась бегом, — двусмысленно ответила Миранда и распахнула дверь.

Слева к берегу реки спускалась терраса. Вправо вела тропинка, усыпанная щебнем. Она шла между стеной здания и лужайкой, посреди которой рос огромный красивый каштан. За ним виднелось здание Нью-корта, выстроенное в форме подковы, — три этажа блестящей неоготики с фигурными окнами, тяжелыми железными косяками дверей, зубцами на крыше и остроконечной башенкой.

— Нам туда, — сказала Миранда и повела Линли по тропинке к юго-восточной части здания, из которого они вышли. По стенам вился зимний жасмин. Линли уловил его сладкий аромат за секунду до того, как Миранда открыла дверь, рядом с которой на камне была аккуратно вырезана буква «Л».

Они быстрым шагом поднялись на второй этаж. Комната Миранды была одной из двух спален, расположенных друг против друга в коротком коридоре, где находились еще душ, туалет и комната служителей.

Миранда зашла в комнату служителей, чтобы вскипятить воду в чайнике.

— Подождите секунду, — сказала она с легкой гримасой. — У меня есть немножко виски, можно добавить в чай, если желаете. Если вы только не скажете моей маме.

— Что ты пристрастилась к спиртному? Миранда закатила глаза:

— Что я пристрастилась ко всему. Кроме мужчин. Можете рассказывать ей обо мне, что хотите. Придумайте что-нибудь. Скажите, что я была в черном кружевном белье. Это вселит в нее надежду, — Девушка засмеялась и подошла к двери своей комнаты. Линли одобрительно отметил, что она благоразумно заперла ее. Недаром она была дочерью суперинтенданта полиции.

— Похоже, тебе удалось отхватить роскошные апартаменты, — заметил Линли. По кембриджским стандартам так и было. Спальня состояла не из одной комнаты, а из двух: маленькая внутренняя комнатушка, где Миранда спала, и побольше — гостиная. Последняя была достаточно просторна, чтобы вместить два небольших дивана и маленький обеденный столик из ореха, заменявший рабочий стол. В углу комнаты был кирпичный встроенный камин и окно с дубовым подоконником, выходящее на Тринити-Пэссидж-лейн. На подоконнике стояла железная клетка. Линли подошел поближе, чтобы рассмотреть крошечного пленника, который яростно крутился в скрипящем колесе.

Миранда поставила футляр с трубой у кресла, рядом швырнула куртку.

— Это Малыш, — сказала она и направилась к камину, чтобы разжечь электрический огонь.

Линли, стягивавший пальто, на мгновение замер:

— Мышь Елены?

— Когда я узнала, что случилось, то взяла его из ее комнаты. Мне казалось, я поступила правильно.

— Когда это было?

— Сегодня днем. Кажется, после двух.

— Ее комната была не заперта?

— Нет. Еще нет. Елена никогда не запиралась. — На полке в нише расположились несколько бутылок спиртного, пять стаканов, три чашки и блюдца. Миранда поставила на стол две чашки и бутылку. — Это может быть важно? — спросила она. — Что Елена не запирала комнату?

Мышонок прекратил крутиться, выбрался из колеса и отправился в угол клетки. Его усы подрагивали, нос нюхал воздух. Схватившись лапками за тонкие металлические прутья, он поднялся и принялся исследовать пальцы Линли.

— Возможно, — отозвался инспектор. — Ты утром не слышала движения в ее комнате? Часов в семь или в половине восьмого.

Миранда покачала головой. На ее лице отразилось сожаление.

— Наушники.

— Ты спишь в наушниках?

— Да, с тех пор как… — Миранда запнулась, но поборола смущение и продолжила: — Только так я могу заснуть, инспектор. Уже привыкла. Чертовски неэстетично, но что поделаешь?

Линли удовлетворился неловким оправданием Миранды, восхищаясь ее отважной попыткой говорить весело. Для тех, кто хорошо знал суперинтенданта Уэбберли, не был тайной его неудавшийся брак. Вероятно, его дочь начала спать в наушниках еще дома, чтобы не слышать безобразных ссор родителей по ночам.