Тяпкин и Лёша - Ганина Майя Анатольевна - Страница 5

– Ничего я не голодный… – тоскливо и независимо ответил Лёша. – Я ничего не хочу, не приставай!

Он молчал очень долго, а Тяпкину уже хотелось разговаривать. Тяпкин кряхтел, кашлял, ворочался, зевал, так что гамак ходуном ходил, потом наконец прошептал:

– Лёшк! А пошли к твоим дедкам-бородедкам сходим? А потом придем – мать молочка даст. Она мне всегда молочка дает после мертвого часа.

Они тихонько вылезли из гамака и пошли по тропе в овраг. Перебрались через ручей: Тяпкин перешагнул, а Лёша прыгнул в воду и плыл, сложив ладошки на животе, пока течение не прибило его к другому берегу. Тогда он вылез, быстренько припрыгал к Тяпкину, и они пошли зарослями ольхи, черемухи и малинника к Лёшиному дому.

В общем-то, это был никакой не дом, Тяпкин уж не стал говорить, чтобы не обидеть Лёшу. Просто гора такая из жёлтого песка, на ней разные сосны растут, а под сосной – дырка в горе. Лёша побежал в эту дырку, потом высунулся и крикнул:

– Это наш вход. Иди сюда!

Тяпкин, конечно, помнил, что я ему во всякие дырки руки совать не велела, там может змея быть. Тем более лазить в дырки. Но Лёша пошел в эту дырку, и Тяпкин, став на четвереньки, пошел тоже. Змей Тяпкин не боялся, потому что он не знал, что это такое. К тому же он считал, что со всяким живым существом можно договориться.

Они долго лезли по узкой, длинной яме, Тяпкин полз сначала на четвереньках и думал, что это ничего: пойдем обратно, руки от песка можно в ручье отмыть и коленки у пижамы тоже. Потом дырка стала совсем узкой, пришлось лечь на живот, вытянуть вперед руки и ползти так, как ползают змеи, которых Тяпкин никогда не видел. Он пыхтел и сопел, потом впереди показался какой-то синий свет, и дырка стала немного шире. Тяпкин стряхнул песок с лица тыльной стороной ладошки, протер глаза и попытался что-то разглядеть впереди. Лёша давно уже прыгал далеко впереди, изредка нетерпеливо оглядываясь на Тяпкина: пыхтишь? Тяпкину песок попал в глаза, ему стало очень больно, а вытереть было нечем, потому что пижама, руки, лицо, даже волосы – всё было в песке. Глаз совсем не смотрел, Тяпкин тер его тыльной стороной грязной ладони, представлял, как ему влетит от меня, и готовился пореветь как следует. У него это прекрасно получалось: рот разевался шире лица, глаза сожмуривались, начинался долгий, со смаком, с переливами рев.

– Неуклюжие все-таки вы, люди, – усмехнулся Лёша. – Толстые очень.

– Дурак ты! – сказал Тяпкин. – Привел! Это и не дом вовсе, просто дырка в горе. Вот как я сейчас зареву, у вас всё отвалится!

– Не надо, – забеспокоился Лёша. – Зачем тебе реветь?

– Мне песок в глаз попал.

– Дай я выну.

Лёша поскакал обратно, приподнял своими толстыми и короткими, не очень ловкими пальчиками веко Тяпкину и сделал вдруг такое движение, будто он пил молоко. Весь песок из глаза выскочил прямо Лёше в рот. Лёша сплюнул, утерся ладошкой и сказал:

– Вот… Всё уже у тебя?

– Всё, – проворчал Тяпкин. – Пошли теперь, а то мне домой надо.

– Это у нас вход такой, – объяснил Лёша. – Это чтобы не лазил никто. Понимаешь? Мы не любим, когда к нам лазают. А дома у нас хорошо. У нас всё есть: кроватки, стульчики, чашки, ложки.

– А шкаф есть? – спросил Тяпкин.

Дело в том, что у его кукол тоже были кроватки и стульчики, но платяного шкафа не было. Правда, на даче у нас тоже не было шкафа и наши немногочисленные платья мы вешали на плечиках на гвоздь и закрывали сверху газетой. Но дома в Москве теперь у нас был большой платяной шкаф, облицованный ореховой полированной фанерой – вполне роскошная вещь, покупали мы его всего два месяца назад. Тяпкин очень радовался такому обзаведению, потому что у всех девчонок в нашем переулке шкафы были давно, а у нас не было. Теперь шкаф имелся и у нас, и Тяпкин считал, что порядочный дом должен быть со шкафом. Он и ко мне всё подкатывался, чтобы я ему шкаф для кукол купила наконец.

– Какой шкаф? – удивился Лёша.

– Такой. Ну где платья вешают.

– Платья?… – Лёша замялся. – У нас нет платий. Мы все дяди.

– У дядев тоже бывают… – Тяпкин подумал. – Пиджак. Его вешают в шкаф. Папа вешает.

– У нас не носят пиджак. У нас так просто.

Тяпкин промолчал, потому что не знал, что сказать. Потом вспомнил:

– Мой дедушка тоже пиджак не носит. У него рубаха такая… военная.

– А шкаф у него есть?

Тяпкин снова повспоминал:

– Нету шкафа. У него только стол один. И ещё диван. И полки, там книжки стоят.

– Вот видишь! – обрадовался Лёша. – У дедушков не бывает шкафа. У нас тоже есть стол и ещё диван.

– А книжки?

Лёша подумал. Но он не знал ещё, что это такое – книжки, и потому сказал очень презрительно:

– Нет. У нас этого никогда не бывает.

Впереди стало совсем светло и довольно просторно: светло, как ночью, когда сильно светит луна. Тяпкин испугался и спросил Лёшу толстым от страха голосом:

– Лёшк? Они там, что ли, все, наверное, мертвые?

– Почему? – огорчился Лёша.

– А светятся, как ночью.

– Не-ет! – Лёша хихикнул. – Это у нас лампочки такие из дерева, синие. Так красиво.

Наконец они доползли до места, где кончался подпесочный ход и начиналась круглая, как половинка от разорванного мяча, комната. Лёша попрыгал внутрь этой комнаты, а Тяпкин поднялся на четвереньки и стоял так, разглядывая то, что увидел.

В общем, тут было красиво. Стенки были из белого песочка, очень чистые, стол и диван из жёлтого песочка, и сверху очень плотненько всё выложено чешуйками еловых шишек, получался такой красивый узор.

«В Москву приеду, я такие диванчики у нас на горке построю! – подумал завистливо Тяпкин. – И пусть Танька подавится. И Маринка. И Ленка. Ишь какие дедки-бородедки, как выдумали сделать!»

На стене над столом были сделаны полки, на них постелены чистенькие листочки подорожника и малины, а на листочках стояла посуда. Сразу Тяпкин даже не мог понять, из чего она сделана, потом понял: из половинок речных раковин, очищенных и отполированных до блеска. В свете синих деревянных лампочек эта посуда светилась, как волшебная.

Стол был накрыт скатертью из толстой, красивой паутины. Практичный Тяпкин зацепил пальцем за край и тихонько потянул, но паутина и не думала рваться: она была очень прочная. В дальнем полукружии комнаты стояло семь кроватей, на них, закрывшись теплыми коричневыми одеялами, спали семь старичков.

– А чего они спят? – удивился Тяпкин. – Заболели?

– Нет. – Лёша подбежал к одной из кроваток. – Они днём всегда так спят. Они ночью ходят.

– А мой дедушка никогда не спит, – похвастался Тяпкин. – Он днём разговаривает, а ночью книжку читает.

– А очки? – вспомнил Лёша.

– В очках читает книжку.

– А сны видит в очках, ты сказал.

– Видит… – Тяпкин вспомнил, что иногда, когда он просыпался рано утром, то заставал деда спящим. – Дедушка только утром спит. И тогда видит.

– Дедунь, – ласковым, нежным голоском позвал Лёша и присел на корточки возле кроватки. – Дедунь, это я пришел!

Старичок отодвинул одеяло, потянулся, причем Тяпкин услышал, как громко захрустели у него все кости. Это напоминало хруст сухих сосновых шишек, припасенных для самовара. Потом старичок быстро сел на кровати, опустив тоненькие ножки, схватил Лёшу за щеки и поцеловал его вытянутыми толстыми губами. Втянул шумно воздух, точно как Лёша, когда хотел понюхать козленка, потом снова поцеловал его, погладил по спине, по животу, засмеялся тихонько.

– Лёша… – сказал он слабым, добрым голосом. – Где ты пропадал? Я так скучал по тебе!

«Мамка бы мне как дала! – подумал Тяпкин. – Сказала бы: «Я волнуюсь, с ума сошла, а она хо-одит!..» А этот: «Лёша, Лёша, где пропадал!..»

– Вот видишь! – сказал Тяпкин вслух. – Тебя же Лёшей зовут. Я же знал.

– Это здесь. А там не зовут Лёша, – огрызнулся Лёша неохотно, видно, не хотел посвящать старичков в свои внешние дела.