Тяпкин и Лёша - Ганина Майя Анатольевна - Страница 15

– Возьмем его?… – попросил Тяпкин без надежды в голосе.

Мы несколько раз за лето находили гнезда с птенчиками, но трогать их я не разрешала. Для птахи это верная гибель: слишком много нужно давать птенцу каждый день мух и червячков, чтобы можно было его выкормить. Трудно даже представить, сколько ему нужно еды! И потом, свободное должно жить на свободе.

Но если не взять эту рыжую кроху, он наверняка пропадет: некому теперь его кормить, а для того, чтобы жить самостоятельно, он ещё мал.

Я сняла бельчонка со ствола, он заверещал и попытался меня укусить, но я сунула его в карман куртки и застегнула «молнию». Он пошебаршился там и затих. Лёша стоял, заложив за спину руки, и смотрел на мои действия недовольно и осуждающе. Может быть, ему просто не нравились бельчата, а может, он боялся, что мы будем его меньше любить. Тяпкин же всю дорогу прыгал и шепотом, чтобы не разбудить бельчонка, кричал «ура». Ведь до сих пор белок он видел только издали на деревьях. Назвать найденыша мы решили Рыжиком.

Когда пришли домой, я попыталась накормить Рыжика: налила ему в блюдечко молока и ткнула носом. Но он чихнул, заверещал и стал выдираться из моих рук, а отпускать его было нельзя: забьется куда-нибудь в угол так, что не найдешь, и с голоду умрет. К тому же он ещё мал очень и непроворен – наступить можно незаметно или дверью прищемить.

Случайно я заметила, что если Рыжика держишь, то он выдирается, а если его просто посадить на ладонь, то в горсти он сидит смирно, даже ложится, свернувшись клубочком, и пытается уснуть. Тогда я намочила в молоке хлеб, положила в горсть перед носом Рыжика и мазнула молоком по его мордочке. Он облизнулся, заволновался и, когда я подвинула мокрый хлеб к самому его носу, уперся в него лапками и стал сосать. Прижав уши, зажмурил глаза, чмокал и толкал лапками мои пальцы, как котенок кошкин живот. Скоро он наелся, я сунула его в карман халата, он свернулся там клубком и заснул.

Глядя, как бельчонок ест, Тяпкин просто стонал от удовольствия, Лёша тоже улыбался, и глаза у него были добрыми. Когда малыш уснул, я объяснила Лёше, что сам он уже, в общем, большой и член нашей семьи, такой же, как Тяпкин, бельчонок же ещё маленький, беспомощный, надо его подкормить, чтобы немного подрос, а после уже выпустить в лес.

Первое время бельчонок днём так и сидел у меня в кармане. Высовывал мордочку с прижатыми ушками и смотрел, что делается на свете. Но едва Тяпкин или Лёша подлетали ко мне, чтобы сказать Рыжему разные нежные слова и поглядеть на него, он моментально прятался в карман и считал себя там в безопасности. Его не смущало, что я хожу, что-то делаю, и «гнездо» его при этом трясется – он чувствовал рядом живое тепло и думал, что мир вокруг так же надежен, как и прежде, когда он спал под животом у мамы.

Скоро Рыжик научился есть из блюдечка. Сначала, чавкая, выпивал молоко, потом доставал лапками кусок булки и ел, сидя на хвосте. Спал днём он пока всё ещё в кармане, но, проснувшись, забирался ко мне на плечо или на голову и сидел там, распушив хвост и поставив уши, не обращая внимания на то, что я занимаюсь хозяйственными делами. Мне это казалось не очень удобным: руки, ноги и даже лицо у меня были поцарапаны – малыш не выбирал дороги, перелезая из кармана ко мне на голову и обратно в карман.

Через неделю мы пошли за грибами и взяли с собой бельчонка. За калиткой Рыжик присмирел, свернулся в кармане куртки, и я слышала, как у него бьется сердечко. Дойдя до опушки, где мы когда-то нашли его, я посадила бельчонка на траву под березой, и мы все отошли в сторону, поглядеть, что будет.

Рыжик сначала сидел, прижавшись к земле и плотно положив хвост на спину, потом наконец расслабился, приподнялся, прыгнул раз, прыгнул два, прыгнул три – добрался по моим ногам до куртки и шмыгнул в карман. Что прикажете делать, не силком же оставлять в лесу!..

Мы пособирали грибы и пошли домой опять вчетвером. Тяпкин был доволен, а Лёша шел очень грустный, почти не забегал вперед, не кричал радостно, не свистел, как он делал это обычно. Видно, надеялся, что Рыжик останется в лесу и не будет его больше донимать. Попробовав однажды расшелушить шишку, Рыжик решил, что Лёша тоже нечто вроде шишки. Я несколько раз больно отодрала бельчонка за уши, когда, подкравшись к читающему Лёше, Рыжик хватал его и начинал теребить. Ростом бельчонок стал почти что с Лёшу, и тому было трудно защищаться. После выволочки Рыжик сделался осторожней, однако Лёшу в покое не оставил. Заметив, что бельчонок подбирается к Лёше, я кричала строго: «Рыжий, ты что делаешь!» Он тут же прижимал уши и шмыгал под кровать. Имя свое он знал и в интонациях голоса разбирался прекрасно. Теперь не приходилось его тащить силком, чтобы накормить. Стоило поставить блюдце с молоком в угол комнаты, где мы его обычно кормили, и позвать – он был тут как тут.

12

Рыжику у нас жилось неплохо, однако у Лёши жизнь стала сложная и трудная. Я теперь поняла, почему он не очень обрадовался, когда мы взяли к себе Рыжика. Видно, лесовички вообще враждуют с белками: белки для них всё равно что тигры для жителей джунглей. И хотя сам по себе тигр очень красивый, милый и хороший, но попробуйте встретиться с ним в джунглях! Да и жить с ним в одной комнате тоже, наверное, не очень спокойно.

Что было делать?… Я пообещала Лёше, что через пять дней мы Рыжего непременно отпустим в лес, захочет он этого или нет, и мы стали жить дальше.

Опять установилась сухая, довольно теплая погода, Тяпкин и Лёша, надев пальтишки и ботинки, ходили играть на лужайку перед домом, а я пыталась работать, хотя Рыжик и мешал мне.

– Любка! – сказал Лёша в один из таких дней, когда я сидела и работала, а они гуляли в саду. – Пошли к моим дедушкам? Я почему-то по ним очень соскучился.

Теперь стало рано темнеть, к тому же ручей от дождя разлился, и мисочку ставили в овраге за участком, чтобы старичкам не перебираться каждый вечер через ручей. Ребятишек я с собой не брала, когда относила молоко, и старички с Лёшей на самом деле давно уже не виделись.

– Ну и иди! – сказал Тяпкин. Последнее время они не очень с Лёшей дружили. Лёша читал свои паршивые книжки всё время, и Тяпкину опять было не с кем разговаривать. – Как я в пальто в вашу дырку полезу? Я там застряну просто. Ты, что ли, с ума сошел, Лёшка?

– Ну и ладно! – Лёша засунул руки в карманы штанишек и засвистел. Он видел недавно мальчика, который шел, засунув руки в карманы штанишек, и свистел – это Лёше очень понравилось. – Пойду без тебя. Уйду от вас совсем! Книжки ваши я все прочел сто раз. Рыжий этот пристает всё время… Уйду к дедушкам.

– Ну и уходи… – сказал не очень уверенно Тяпкин, и ему захотелось зареветь: все-таки он полюбил Лёшу. – Уходи, пожалуйста, ты никому не нужен! А зато в Москве у нас знаешь сколько книжек есть! Сто! На всей стенке стоят на полке книжки. А мы тебе не дадим их читать.

Лёша помолчал, постоял, отвернувшись и всё ещё держа руки в карманах, потом произнес:

– А в Москву вы меня всё равно не возьмете. Меня девать некуда. Я слышал, как наша мама с той мамой разговаривала, которая Вера. Когда она приезжала позавчера.

И, не поворачиваясь, пошел вниз по дорожке в овраг.

– Возьмем… – тихонько сказал ему вслед Тяпкин. – Ты что, глупый? Возьмем…

Но Лёша шел не оборачиваясь, маленький и прямой, и не вынимал рук из карманов штанишек, хотя у него по лицу текли слезы, капали на рубаху и совсем промочили ее. Когда он скрылся из виду, Тяпкин громко заревел и побежал домой, спросить, возьмем ли мы Лёшу в Москву. Раньше он об этом просто не думал, ему казалось, что теперь Лёша всегда будет жить с нами.

Но я не стала его утешать, сказала, что Лёшу и правда девать некуда: в ясли или в детский сад его не примут, а дома один он жить не может, потому что ещё мал. Сказала, что Тяпкин прекрасно понимает: мне надо работать, ездить в командировки, писать книжки. Может, на будущее лето, если всё будет хорошо, мы снова приедем сюда и возьмем Лёшу к себе. Тяпкин плакать перестал, но сидел на крыльце очень грустный и до самого вечера ждал Лёшу.