Тяпкин и Лёша - Ганина Майя Анатольевна - Страница 1

Майя Анатольевна Ганина

Тяпкин и Лёша

1

– Поговори со мной, – проныл снова Тяпкин, положив на стол подбородок. – Мам, поговори со мной!

Не то чтобы он капризничал или собирался заплакать, я прекрасно знала, что он может повторять эти три слова одним и тем же тоном раз пятьдесят. Пока я не отложу свои бумаги и не начну скучным голосом что-нибудь рассказывать. всё равно что: Тяпкину необходимо общение.

– Все-таки ты ужасно бездарный человек, – говорю я, пытаясь что-то писать. – Когда я была в твоем возрасте, дедушка запирал меня на целый день в комнате и уходил на работу. Ты бы целый день ревела. А я придумывала всякие истории, разговаривала с мышкой…

– У тебя была мышка…

– Как будто была. Как будто. А когда дедушка купил мне настоящую черепаху, она мне надоела, потому что была живая и делала не то, что я хочу.

– Купи мне какую-нибудь черепаху, – предлагает Тяпкин. Ему только три года и два месяца, потому ему трудно понять, что такое «как будто была…». – Или котеночка.

– Лучше сядь на крылечке и придумай, что у тебя есть белочка. Как будто есть. Понарошке. Попытайся, и тебе сразу станет интересно. Иди, сядь на крылечке и поговори с белочкой, поиграй. А мне надо работать, иначе у нас не будет денег на конфеты и на платьица. Вот я напишу эту книжку, получу деньги и куплю тебе новое шелковое платьице. Иди на крылечко.

Мы, как и большинство молодых супругов, ждали мальчика, даже пеленки и распашонки купили голубые, как и положено для мальчика. И хотя родилась девочка, мы зовем её пока Тяпкин. Тяпкин – страшный модник, любит новые красивые тряпки, правда, я их не очень-то покупаю. Пока весь гардероб у него – одно шерстяное платье и два ситцевых. Ходит он главным образом в байковом застиранном костюме или, когда жарко, в трусах.

– А когда ты напишешь эту книжку?

– Во всяком случае, не сегодня и не завтра. Через очень много дней. Но я иногда буду разговаривать с тобой, если ты будешь хорошей девочкой. Иди поговори с белочкой.

– А потом я тебе расскажу, что она сказала.

– Хорошо. Иди.

Тяпкин идет. Садится на крылечке, положив ладони на колени. Целую минуту сидит спокойно, потом подтягивает носки, совсем уползшие в ботиночки, поднимается с видом человека, обремененного делом, лезет по лестнице на соседнюю террасу. Там живут Варвара Георгиевна и Иосиф Антонович, научные работники. Варвара Георгиевна – человек добрый и к Тяпкину относится хорошо.

– Это кто пришел? – спрашивает она Тяпкина веселым, красивым, громким голосом.

– Это я, Люба, – отвечает Тяпкин.

– А я думала, это мальчик пришел, такой совсем стриженый.

– Ничего. Ещё вырастут. Густые вырастут, а то у меня жидкие были волосы, – отмахивается Тяпкин и подбирает на подоконнике конфетные бумажки. – Их кто ел?

– Девочки приходили в гости.

– Зачем давала? – спрашивает Тяпкин.

Такой прямой вопрос ставит Варвару Георгиевну в тупик. Она достает кулек с конфетами и протягивает Тяпкину.

– Возьми в эту ручку и в ту. У нас много конфет, видишь, какие мы буржуи!

Тяпкин берет конфеты в одну горсть и в другую, идет к двери. Однако Тяпкин очень общителен и одиночества не терпит.

– Мам, поговори со мной! – Он снова кладет подбородок на стол, следит за пером, ползающим по бумаге, потом протягивает руку и надавливает пальцем на свеженаписанное сырое слово. Слово превращается в кляксу. Я довольно сильно хлопаю по руке, губы Тяпкина кривятся сковородником, он делает несколько частых глубоких вздохов, и слезы проливаются градом. Теперь Тяпкин уйдет, я этому рада, хотя мне его жалко. Даже откладываю перо и, подперев щеку кулаком, грустно думаю, что я плохая мать. Затем мысли у меня снова обращаются к работе, я говорю себе успокаивающе: мол, это ничего, Тяпкин должен знать, что у родителей дела, должен уметь сам занять себя. И продолжаю водить пером по бумаге. Я только что вернулась из командировки со строительства железной дороги, там очень много интересного, мне хочется скорее написать об этом.

Тяпкин сидит на крылечке и плачет. Плачет сначала тихо, но с расчетом, чтобы я услыхала, потом громко, даже делает в конце длинное привывание: «А-а-а!» Но я не слышу, и Тяпкин умолкает.

2

И тут к нему пришел Лёша. Тяпкин даже сам не ожидал, что к нему, зареванному, плохому, который всем мешал, может прийти кто-нибудь приличный.

Погода была скверная: небо всё в тучах, ветер гнал траву и цветы, они сильно текли по саду, точно вода в пруду. Было довольно холодно, и руки у Тяпкина покраснели.

Лёша сказал:

– Здравствуй. Меня зовут Володя. А тебя?

Тяпкин молчал, глядел на пришедшего, потом ответил мрачно, потому что у него было очень плохое настроение:

– Здравствуй, Лёша.

– Я не Лёша, я Володя, – вежливо поправил пришедший, – Меня зовут Володя, ты знаешь такое имя?

– Я всякое имя знаю, – высокомерно скривился Тяпкин. – Моего дедушку зовут Натолий Андреич. А тут живёт дядя, его зовут Иосик Антонач. Я всякое имя знаю.

– А Володя – знаешь? – заискивающе улыбнулся пришедший. Он был хороший, у него была круглая жёлтая голова, толстые губы, очень большие круглые уши и вытаращенные глаза. И рыжие, жесткие, точно мочалка, волосы, вылезшие из-под коричневого, крючком, колпака. Он был совсем ещё несмышленыш.

– Садись, Лёша, – сказал Тяпкин и подвинулся.

Лёша сделал сто двадцать шажков по ступеньке, подошел совсем близко к Тяпкину, так что тот даже почти закрыл его полой красного пальтишка, и сел, тоже положив широкие ладошки на косточки коленей. Посмотрел на Тяпкина снизу, улыбнулся широченным ртом обиженно и добро и сказал снова:

– Ты потому сказал – Лёша, что думаешь, я леший, да? Я – нет. Я просто Володя. Человек Володя.

– У тебя рот, как у лягушки, – сказал Тяпкин.

– У человека тоже бывает рот, как у лягушки, – возразил Лёша.

– Бывает, у Петра Яколича, – согласился Тяпкин. – Только у него борода.

– У нас тоже есть, у какого борода, сказал Лёша и прикрыл свои острые, как у кузнечика, коленки горстками, чтобы они казались круглей.

– А он кто? – спросил Тяпкин.

– Такой один… У него борода серая. Или, наверное, зеленая. – Лёша вздохнул и поглядел на березу, там с ветки свешивался серо-зеленый лишайник. – А ты мне дашь чего-нибудь? Я кушать захотел.

– Конфету могу. – Тяпкин достал из кармана пальтушки конфеты, развернул одну и протянул Лёше. Он понимал, что Лёша ещё глупый и может съесть конфету прямо с бумажкой.

Лёша взял конфету обеими руками и, стал быстро есть. Зубы у него были остренькие, как у белки в зоологическом магазине. Тяпкин тоже стал есть конфету.

– Меня мама побила, – пожаловался он.

Лёша вздохнул и улыбнулся.

– А меня один раз бил дед Хи-хи. Таким сучком но спине.

– А кто дед Хи-хи?

– Такой один… Противный очень. У него лицо, будто лужа, когда дождик идет. И всё время так делает…

Лёша очень противно вывернул свои симпатичные толстые губы и передразнил деда Хи-хи, как тот хихикает. Тяпкин понимающе хмыкнул и сказал:

– Как Петр Яколич: «Любачка, а где твоя мамачка? Хи-хи!» – Тяпкин помолчал и спросил не сразу, потому что он понимал, что о таких вещах спрашивать неловко: – За что тебя побил этот твой Хи-хи?…

– Лезу везде без спросу. Всё хватаю.

Лёша деликатно не спросил, за что попало Тяпкину, но Тяпкин честно сказал сам:

– А я матери работать не даю. Она всё работает, работает…

– Тяпкин, – спросила я, высунувшись в окно, – ты с кем так громко разговариваешь? И что ещё за «матери»?