Агапи в Радужном мире (СИ) - Колч Агаша - Страница 41

Девочка, ты даже представить не можешь, насколько это мощное и безжалостное оружие. Официально сингуляторы под запретом, но в десантных ботах в сейфовых шкафах на самый крайний случай хранится несколько штук. Одно такое ружьё по крови, заливающей пол капсулы, скользнуло мне в руку. Раздумывать было некогда, я рванул предохранитель и вдавил кнопку спуска. Мой страх был такой силы, что парализовал мозг. Я давил и давил на гашетку, пока не понял, что бот под воздействием излучения сингулятора рассыпается, а я вываливаюсь в открытый космос.

Косрок замолчал. Должно быть, заново переживал события многовековой давности. Интересно, народ, отпрыском коего он является, относится к космическим долгожителям?

— Что было дальше? Как тебе удалось выжить? — тихо спросила и слегка толкнула плечом.

— Дальше ты знаешь. Тебе Лавиньш рассказала, — ответно толкнул и он меня. — А спасло меня то самое ненавистное снаряжение. Маска с дыхательной смесью автономна — вдруг бойцу приспичит в отхожее место сходить в полёте. Бронещитки и комбинезон заменили скафандр. Может быть, ещё слёзная молитва моей матери и нечаянная милость Вселенной.

По всем законам космическим я должен был погибнуть. Но выжил. В атмосферу планеты входил как метеор, теряя всё то, что меня спасло. Остались только крылья. Благодаря им я смог погасить удар о поверхность.

«Молнией яркой сверкнул в небосводе и рухнул раненый Косрок, крыло волоча за собою. Был он могуч и прекрасен, как басуч весною, только ослаб, проливая в пустыню кровь бога», — процитировала я песнь о зарождении жизни в Радужном мире.

— Что это? — удивлённый Косрок повернулся ко мне всем корпусом.

— Это описание твоего падения в исполнении тоскующей Лавиньш.

— Можно сказать, что красиво, если не помнить о том, что пустыню я вспахивал мордой, — хмыкнул герой эпоса и продолжил рассказ.

Когда я пришёл в себя и увидел рядом с собой непонятное существо, то подумал, что я всё ещё в бреду. Уж очень оно напоминало чудище болотное из детских сказок. Грязная, спутанный колтун вместо волос, одежда не то из травы, не то из коры… И всё это гадко пахло. Но разглядывало существо меня с доброжелательным любопытством. Кажется, даже с жалостью.

— Кто ты? — спросил я на межгалактическом, но чудовище смотрело непонимающе. Только губами пошевелило, будто силясь повторить мои слова. Меня мучила жажда, и я попросил пить, жестами объясняя желание. Существо поняло и принесло примитивную чашу из едва обожжённой глины с каким-то травяным отваром. Сделав глоток, сморщился и хотел было выплюнуть, но странная тварь заставила допить жидкость до конца. Как же я тогда был слаб, что со мной справилась мелкое худющее существо.

— Послушай, дружище, — обратился я к чудищу, едва не отталкивая его. — Мыться не пробовал? Ты воняешь, как три оборота нечищеный коровник.

Увидев, что тварь меня слушает, слегка склонив голову к плечу, продолжил объяснять:

— Идёшь к воде и умываешься, — я показал, как зачерпывают воду ладонями, как растирают её по лицу, как трут ладони друг о друга, смывая грязь.

Сказал и провалился в сон. Даже такие незначительные усилия утомляли меня тогда.

Когда проснулся, было утро. Полог норы, в которой я лежал, оказался отброшен, и восходящее светило освещало моё убежище. Низкий потолок из веток и стеблей травы, сделанные в стенах углубления служили полками для убогой посуды, возвышение, на котором я лежал, было тоже завалено травой. Иногда в вылазках и разведках на планетах, не входящих в состав Содружества, я видел таких людей, живших племенами. Подумал, что попал в один из подобных миров и загрустил — вырваться отсюда невозможно. От размышлений отвлекли странные звуки, доносившиеся от входа. Кто-то говорил на межгалактическом. Коряво, но говорил:

— Дёшь воте и так. Тушище. Дёшь воте тушище.

Голос был мягкий, приятный и, кажется, женский. Но долго слушать не мог, мне надо было…

Рассказчик замялся, искоса на меня взглянул и закончил фразу чуть резче, чем следовало:

— Короче, позвал я говорившего.

— Эй, дружище, зайди-ка.

На зов является моё чудовище, но я вижу только силуэт, потому что стоит против света. Спрашиваю:

— Кто там сейчас говорил?

— Сешас говорил, — отвечает, приводя меня в полное изумление, и протягивает чашу с отваром. Смотрю, а у неё мордочка умытая и руки чистые.

Училась моя сиделка быстро. Через дней десять лопотала вполне понятно, хоть и шепеляво. Волосы разобрала. Сначала пальцами, а потом я её с гребнем познакомил. Она всё предложенное материализовала. Мне лежать целыми днями скучно было, вот я и развлекался. На полу веточкой нарисую что-нибудь, расскажу, зачем это нужно. Глядь — уже есть. Нора наша расширилась, когда я вставать начал, чтобы головой за потолок не цепляться.

Сначала меня всё забавляло. Рассказывал ей, как ткань сделать, а из ткани одежду. Как зёрна в землю бросать, чтобы урожай собрать, как… Ой, не перечислить всего. Я просто вспоминал жизнь дома, а она реализовывала так, как понимала. Гамак этот дурацкий… Упомянул, как на террасе у дома в жару для отдыха развешивали, она возьми да устрой постель такую. Много ещё чего перевернула из моих воспоминаний. Может, я несколько коряво рассказывал, может, она такая бестолковая была.

Скоро мне наскучила такая жизнь. Любовь её навязчивая опостылела. Словно больше нет ничего во всей Вселенной, кроме меня. Глаз не сводила целыми днями, со всем, что скажу, соглашалась. Позволил бы, так руку мою из своих не выпускала бы. Может, если бы жили рядом люди, то проще было. Сходил к кому в гости, поговорил, пива выпил, сыграли бы в кости там или карты, а то каждый день одно и то же. Выть временами хотелось.

Как окреп, стал я уходить. Думал поохотится или рыбу поймать, но, веришь, даже такой малости на планеты не было. Горы, степь и пустота. Как она там до меня жила? Спрашивал, сказала, что не помнит и жизнь у неё началась с моего появления.

Тосковал я страшно. Мне хотелось к людям, всё равно куда, но только не здесь. Ежедневно горячо молил об этом Вселенную утром и вечером. И получил желаемое.

Брёл как-то по голой степи куда глаза глядят. Ветер гонял пыль и колючие шары сухих растений. Они обгоняли меня и неслись к горизонту. Смотрел им вслед и завидовал их свободе, не имея возможности уйти от землянки дальше, чем на день-два пути. В пустынном безводном мире меня ждала голодная смерть.

Вдруг вижу, неподалеку сияет овал портала. Нас на кораблях перекидывали только тогда, когда была необходимость ещё и технику транспортировать. Когда же отправляли налегке в обжитой мир, то пользовались портальными переходами. Поэтому я хорошо знал, что значит это сияние. Не думая, шагнул в него, надеясь на лучшее.

— И? — устав ждать, когда закончится длинная пауза, поторопила рассказчика.

— И попал. Из одной ж… хм… передряги в другую. Права ты. Портал у них сломан.

Глава 17

В горле стоял ком, а под ложечкой билась невыносимая тоска. Причиной нарастающей тревоги было беспокойство о судьбе Филиппа. Чтобы не завыть в голос от бессилия, отвлекала себя мыслями. Как акын, что вижу — то пою. А вижу я Косрока. Здоровенного мужика с мышлением деревенского… нет, не дурачка, но недоросля, который дальше околицы не бывал нигде. Весь мир для него ограничен пространством обитания и примитивным жизненным опытом. Хотя разве его в том вина?

— Так что случилось, когда ты попал сюда? Инкиж, кажется, называется этот мир.

— Инкиж… — вздохнув, подтвердил Косрок и обыденно, без эмоций объяснил: — Я потерял память. Совсем. Только имя помнил. Вышел вон там, — он кивнул головой в сторону коридора, ведущего к портальной кабине. — Стою и ничего не понимаю. Кто я, где я, что здесь делаю.

— Как же ты восстановился? Доноры из Радужного мира погибают после возвращения.

— Они дважды проходят через портал, дважды их меняет испорченное устройство. Мне повезло — я перенёсся только один раз. Да ещё иш Этал постарался. Экспериментатор охренеть.