Испорченные дети - Эриа Филипп - Страница 74

Ксавье продолжал спать. Я была с ним одна. Теперь пошла завтракать мадемуазель Бюри. Лакей дежурил в галерее и при первом моем знаке должен был ее позвать.

Рука у меня затекла, и время от времени я меняла правую руку на левую, а левую на правую и подсовывала ладонь под ладонь Ксавье.

- Прошел немалый промежуток времени, и вдруг мне почудилось, что пальцы, касавшиеся моей руки, дрогнули, как будто по ним слабым током прошло сознание. А еще через минуту поднялись веки. Ксавье снова поглядел на меня.

Я поднялась, наклонилась над кроватью, негромко произнесла:

- Я здесь... не волнуйся...

Я увидела, как его губы тоже дрогнули.

- Ксавье, дорогой, не надо говорить...

Вслед за веками ожили, расклеились плотно сжатые губы, затрепетали...

- Хочешь пить? Тебе больно? Позвать сестру?

В глазах его промелькнул испуг, и я вовремя поняла, что ничего не надо делать.

Я догадалась, что он хочет мне что-то сказать. Дважды по этому лицу волной проходило сознание, и я уловила, как мучительно пробивалась наружу струя жизни. Я видела, как возвращается душа из тех далей, где она укрылась, из тех тайных глубин, которые нам не дано измерить человеческой нашей меркой и которые, возможно, принадлежат иному миру, подчинены иному порядку вещей. Именно там, в то недолгое мгновение, когда прервалась эта внешняя летаргия, что-то подготовлялось - признание или мольба, которой необходимо было достичь меня, какая-то важная мысль, для которой еще не находилось слов... До моего слуха дошло лишь глухое бормотание.

Я ничего не поняла.

- Что ты сказал?

По-прежнему повторилось неразборчивое бормотание, но уже разделенное двумя паузами. Я отрицательно покачала головой: я опять ничего не поняла. И меня охватила тревога; чего требовало благоразумие - не позволять ему напрягаться или же не раздражать его, понуждая к молчанию?

Я склонилась над ним еще ниже. Всем своим разумом, всем своим инстинктом я пыталась вникнуть в смысл этих незнакомых мне звуков, в это подобие слова или жалобы. Мне показалось, что я различила два слога: "...алый... их". Но что это значит? Фальшь их? Фальшь в них? Меня испугало другое: а что, если мысли Ксавье путаются, что, если рассудок его омрачился? Нет, взгляд, ясность этого взгляда меня успокоили... Взгляд этот настаивал, приказывал, требовал... вплоть до того мгновения, когда наконец Ксавье выдохнул с трудом три слова:

- Дальше... от них.

4

Консилиум был назначен на шесть часов. Ждать еще очень долго, но три произнесенных слова окрасили это ожидание в иной цвет. Ах, я уже не чувствовала себя в длинном туннеле. Все озарилось новым светом. Я строила сотни проектов. И в первую очередь обдумывала и прикидывала, как наилучшим образом выполнить приказ Ксавье - удалить его от семьи.

В четыре часа я снова вышла из гостиной, а потом и из дома. Когда я вернулась, моя сумочка была битком набита различными проспектами. Как только мой дорогой больной выйдет - не из состояния прострации, поскольку он из него уже вышел, а из своей дремоты, из своего сна - и как только мы очутимся наедине, я разложу перед ним эти иллюстрированные справочники, где представлены новейшие модели санитарных карет. Я отыскала одну фирму, которая специализировалась на перевозке больных на дальние расстояния, там был огромный выбор машин новейших моделей с подвесными койками и со свободной подвеской кузова. Я велела показать себе одну из таких санитарных карет, которая могла отправиться в путь в любое время; внимательно осмотрела эту просторную, прекрасно оборудованную машину, которая представляла собой нечто среднее между больничной палатой на колесах и семейным автобусом. С меня запросили непомерную цену за переезд в девятьсот километров, и мне было даже приятно узнать, что поездка потребует столько денег. Я даже хотела, чтобы она обошлась как можно дороже. Нет такой цены, которую я не заплатила бы после этой катастрофы за великую радость увезти Ксавье "дальше от них".

Пока что я из благоразумия не открывала своих планов мадемуазель Бюри, которая, впрочем, и не могла знать о просьбе Ксавье; но от меня, очевидно, исходило сияние счастья, так как я несколько раз ловила на себе удивленные взгляды сиделки. И я видела, как она наклоняется над больным, щупает его пульс, ухаживает за ним, все в той же броне суровости. Правда, ей было не известно, что события приняли иной оборот и что Ксавье уже мог снова что-то решать.

Но долго я выдержать не могла.

- Как это я забыла вам раньше сказать, мадемуазель Бюри? - шепнула я. - Представьте себе, что пока вы завтракали, муж сказал мне два-три слова. Успокойтесь, он тут же замолчал.

- Ой! Ой!

- Но ведь это хороший знак, то, что он заговорил?

Вместо ответа она молча сжала губы с видом человека, не желающего выносить суждений; я отлично знала, что сиделки вообще не любят давать никаких личных заключений, которые могут не совпасть с высказыванием врача.

Наконец она все-таки заметила, что минуты просветления в таких случаях не исключают возможной опасности. Я живо возразила ей, по-прежнему не повышая голоса:

- Просветление просветлению рознь! Но муж, поверьте мне, высказал весьма здравую мысль.

Оба врача вошли в гостиную одновременно. Позади них в проеме двери, ведущей в галерею, показалась фигура тети Эммы.

Она приближалась, сейчас она войдет сюда. Пользуясь присутствием врачей, она осмелилась встретиться со мной. Видимо, надеялась, что в данных обстоятельствах я не решусь на какую-нибудь враждебную выходку против нее. Она ошибалась только в одном: в мотивах моей сдержанности. Поэтому я позволила ей переступить порог и подойти ко мне, поскольку я стояла возле Ксавье.

Для всех членов нашей семьи уже давным-давно было определено свое место на семейной иерархической лестнице, сообразно которому они располагались в церквах и салонах, поэтому мы с тетей самым естественным образом встали в ногах постели, одна справа, другая слева, она со стороны доктора Мезюрера, а я - со стороны доктора Освальда.

Но сиделка, хлопоча возле больного, оттеснила нас к середине комнаты. Мы одновременно шагнули назад и остановились обе на равном расстоянии от Ксавье.