Черный день. Книги 1-8 (СИ) - Доронин Алексей Алексеевич - Страница 459

Даже если гнать день и ночь, рискуя вылететь в кювет или перевернуться, понадобится целый день. Машины не те и дороги не те, чтоб гонять, как раньше.

Еще несколько грузовиков — обычных, без пулеметов — подогнали новокузнечане. К ним давно не было топлива, а так они были вполне на ходу. За них пообещали потом расплатиться патронами.

В грузовики и джипы, которых у них теперь было восемнадцать штук, могло войти самое большое пятьсот человек. Но это почти совпадало с числом тех, кто был в состоянии драться и представлял собой боевую единицу, а не ходячий труп.

Но, самое главное — это означало, что опять придется расставаться с женщинами, детьми, стариками. И оставлять тех, кто не может воевать, пусть временно, но одних.

— Отвезем их обратно. В Прокопу. Всех, даже твоих, Каратист. В тесноте да не в обиде. Тем более это временно. Никто уже ни в какие горы не идет… Но и на старом месте мы погибнем этой же зимой. Без скота, без кормов, без запасов. Без ничего!

— Так что нам делать? — впервые подал голос по-восточному сдержанный Каратист.

— Воевать, — ответил Пустырник. — Своей кровью купить свободу и для нас, и для «братцев» из Заринска. Но после победы оружия не сдавать. Тогда будем горожанами, будем с крышей над головой и с пищей. И с честью.

Он говорил это, не стесняясь самих заринцев. Видимо, это и были его условия для сделки. И им не оставалось ничего, кроме как принять их.

Так бесславно и глупо закончилась авантюра с «переселением». И сгниют непонятно для кого заготовленные на новом месте корма.

Сашка вспомнил, что дядя Женя и раньше особо не горел желанием переселяться на юг. Просто уступил давлению большинства.

«А ведь кто-то говорил: давайте Прокопу сожжем, чтоб Бергштейну одни головешки достались».

Но одно слабое утешение все-таки было. Если бы они остались на месте — точно также их поимели бы «сахалинцы». А может и хуже — компактную деревушку легко было оцепить так, что и мышь бы не выскочила, и накрыть посреди ночи. Легче, чем растянувшуюся колонну на марше. Тогда некому было бы мстить и все погибли бы разом. Могли бы и сжечь в собственных домах.

А значит, отец и дед своим решением их спасли. Хоть и совсем не так, как сами хотели.

Все, что оставалось, так это выторговать себе лучшую долю у своей метрополии. Но пока это все напоминало дележ шкуры неубитого медведя. А если они ошибаются? Если в Заринске тишь и гладь? Кто их тогда поддержит против правителя, пусть и не очень законного, и его дорогих друзей?

Пятьсот человек… если не будет поддержки местных — это, конечно, маловато для штурма большого укрепленного города. Но смелость, как известно, крепости берет. И ярости у них было столько, что каждый готов был драться с четырьмя. Плюс на их стороне будет эффект неожиданности.

Оружия теперь много, почти каждому достанется хоть плохонькая, но винтовка. Хотя патронов было маловато, особенно для пулеметов, которых тоже недоставало.

В истории, как Сашка знал из книги деда, выигрывались битвы и войны и при более безнадежных раскладах.

Самое главное Данилов знал — его точно возьмут с собой. И он сможет поквитаться за все. Парень по-прежнему надеялся, что дед с Женькой живы. Деда могли угнать с собой, чтоб представить Уполномоченному как умного книжника. А сестру… по поводу ее Сашка не был спокоен, помня об обычаях ордынцев и их «порядке». Утешал себя он только тем, что она всегда была проще Киры и имела не такую тонкую душу. Даже после такого ужаса она могла бы остаться морально изломанной, но живой.

А Кира… она превратилась в еще одно «слепое пятно» в его памяти, которое его сознание не считывало, не видело, милосердно пропускало.

— Я бы мог сказать, что это помощь вам как друзьям, — подытожил Пустырник. — Но это не помощь. Это плата. И вы вашу часть внесете. А друзьями мы когда-нибудь станем. Но не раньше, чем десять раз вырастет трава на могилах тех, кто погиб.

Глава 4. Гог и Магог

В этот день Окурок, оставив своих бойцов на Молокозаводе собирать вещи перед отправкой, сам явился в Замок в последний раз. С собой он взял только четверых.

«Цитадель государственной власти», как называл его Бергштейн, этот большущий каменный дом был превращен гостями из-за Урала в свою штаб-квартиру.

Обстановка тут была походная. В бывших кабинетах хранились изъятые ценные вещи — и штабелями, и россыпью, и в коробках, лежали цинки с боеприпасами и много еще чего, даже жратва.

По коридорам ходили бойцы в полной экипировке — бородатые и безбородые, бритые налысо и стриженные под горшок, с татуировками и без. Были тут и пацаны с других отделений «Черепа», и «церберы». Местных рекрутов не было. Сюда их было сказано не пускать.

Прямо в комнатах и проходах лежали матрасы, скатанные одеяла и спальные мешки.

В воздухе висел густой мат-перемат. С третьего этажа на первый потные мужики в камуфляжных штанах таскали тяжелые деревянные ящики.

Мустафа-хаджи строго наказал скрывать все приготовления к отправке. Но суета и беготня, видимо, их все-таки выдала. Каким-то образом людям Заринска стало известно об их скором отъезде. Трудно было прочитать их эмоции. Кто-то тихо радовался, кто-то тихо злился, но никто к ним больше теплоты не испытывал. А ведь главный пресс новой дани лег на плечи деревенских! Городских больше злило, что пришлые «суют нос в их дела». Суки неблагодарные.

Но больше всего волновался Бергштейн — зимовать ему одному вместе со своими подданными не хотелось. Впрочем, он хотел увязаться за ними за Урал. Но Генерал еще не говорил — брать его или нет, тянул время.

Сама Мустафа-хаджи встретил его в кабинете на втором этаже. В бывшем личном кабинете Богданова.

Здесь все было просто и скромненько — стол, стул, лампа, сейф в углу, пара шкафов. Раньше при Мазаеве, говорят, тут была дикая роскошь — мебель из ценного дерева и кожи крокодила, золото кругом, даже чучела животных. Но Богданов-старший распорядился все это убрать, когда Мазаева свергли.

Бергштейн, упрятав младшего Богданова в подвал, попытался было обставить себе комнату с такой же царственной роскошью, но после приезда «сахалинцев» его оттуда вытурили. Теперь часть этих раритетов уже упаковали для вывоза, часть просто разломали, изорвали и изгадили. Такие дела.

— У меня для тебя два задания, Дмитрий-джан, — поднял на Окурка глаза Мустафа Ильясович. — С какого тебе начать, с грязного или с чистого?

На нем была темно-зеленая отглаженная рубашка, он был чисто выбрит и курил глиняную трубку, набивая ее смесью табака с чем-то еще.

— С грязного, — произнес Окурок.

— Хорошо, — Мустафа-хаджи понизил голос. — Ты знаешь, что там внизу мы заперли энное число народу. А некоторых закрыли еще до нас. В самой дальней камере сидит и прежний правитель. Захар Богданов. Так вот! Бери своих людей, иди вниз и разберись с ними. В любом порядке. Чтоб не было паники, тут есть одна комната, оттуда звуки вообще не слышны. Заводишь по одному, по два… как тебе удобно… и вуоля! Только контрольный в голову каждому не забудь. Они много знают. Могут рассказать.

Окурок нахмурился и помрачнел. Хоровод мыслей пронесся у него в голове.

Дома в Калачевке у Уполномоченного в недостроенном здании конторы нефтеперерабатывающего завода был огромный пыточный подвал, о котором ходили легенды. Подвал был разделен на пять секций. Первая предназначалась для обычных бедолаг, которые нарушили Железный Закон орды в чем-то малом. Например, ходили по улицам пьяными. Или какую-нибудь мелочь украли у соседей. Или набили кому-то рыло. Из этого первого круга ада выход был — через труд. Рытье канав, рубка леса, ремонт дорог. Хотя на практике труд был таков, что многие просто не выдерживали и возвращались назад калеками. Или не возвращались вовсе.