Черный день. Книги 1-8 (СИ) - Доронин Алексей Алексеевич - Страница 437

— Эх, да черт с вами. Птицы перелетные… — отец махнул рукой. — Проехали. Не возражаете, что вы пойдете в арьергарде… ну, взади, а мы впереди?

Каратист кивнул, убирая в карманы волосатые кулаки — сами по себе грозное оружие, не хуже, чем его пистолет в кобуре.

— Ну, лады. Тогда по машинам. Радиомолчание соблюдаем. Кроме крайних случаев. Если что случится — мы вас не бросим.

— И мы вас, — пробурчал здоровый мужик с РПК. — Куды же от вас денешься? У меня родная дочь замужем за одним из ваших балбесов.

На этом расстались, разойдясь по своим машинам. Сашка не мог разглядеть отсюда их колонну, но увидел чуть поодаль машину УАЗ, которую почему-то называли «буханкой», с пулеметом на крыше. Пару раз киселевцы приезжали на ней в их город. В нее и забрались представители «делегации». Двигатель зарычал, и машина поехала прочь, подняв небольшую волну, когда пересекала лужу. Двигатель на ней стоял дизельный, и уже за одно топливо к нему киселевцы должны были быть благодарны прокопчанам.

Солярка была получена лет пять назад из Заринска в обмен на ценные меха и хранилась как неприкосновенный запас — на крайний случай. И вот настал случай крайнее некуда.

Вскоре их грузовичок тоже тронулся в путь.

Где-то в кузове Гоша пел одному ему понятную песню, чавкая попутно пирогом. Песня была печальная и заунывная. Одна из тех, которую он слышал в раннем детстве, когда у них еще были в избытке аудиоплееры.

Здоровяк тоже прощался с этой землей. После возвращения из старой шахты его заперли под замок и напоили отваром, который был настоян не только на корнях валерианы. От него он вскоре свалился, как подрубленное дерево, крепко уснул, а после отправки ему дали новую порцию.

Сейчас он был меланхоличен, но спокоен. И в песне его, больше похожей на мычание, Сашка с удивлением узнал искаженные слова чужого языка. Английского.

Зис из зе энд. Май онли френд, зи энд.

Под монотонное пение и убаюкивающее покачивание «бурубухайки» на ухабах, Данилов-младший и не заметил, как начал уплывать от реальности на лодке видений.

В полусне он слышал негромкий разговор.

— Лучше бы спел "Let my people go", — в голосе деда звучали нотки грусти. — Жаль, твой братец ее не знает. «Отпусти народ мой…», как говорил один еврей одному фараону.

— Фараоны — это так в Англии называли ментов, да, батя? А то я по-англиски кроме «уан», «ту» и «сри» ничего не знаю.

— Нет, фараоны — это верховные менты Древнего Египта. Они строили пирамиды и зиккураты. Хотя вру… зиккураты строили в Вавилоне.

На несколько секунд стало тихо, и слышно было только, как что-то постукивает не то в моторе, не то в корпусе машины. Когда Данилов-старший заговорил снова, голос его звучал как надтреснутая пластинка в старом проигрывателе.

— Когда обживетесь и разберетесь с неотложными делами, переименуй поселение. Нечего тащить груз прошлого в новый мир. Считай это моей просьбой, сын.

— А почему «я», а не «мы»?

— Ну… — дед замялся, подбирая слова. — Может, и мы. Но решать тебе. Ты вождь, а я кто такой? Назовите его «Звенящий ручей».

— А откуда ты знаешь, что там будет ручей? — недоверчиво спрашивал папа, шурша бумагой. Явно картой здешних дорог.

— Поверь мне, я знаю, — с хитрецой в голосе отвечал дедушка. — Ты же не настолько глупый, чтоб основать поселение вдали от источника питьевой воды.

В этот момент Сашка провалился во временное забытье окончательно.

Сны редко снятся человеку, когда он засыпает сидя. Только обрывки мыслей и образов. Вот и он увидел калейдоскоп картинок, в одной из которых был город на берегу моря. Он был и похож, и не похож на тот, где они побывали с дедом. В нем у самого берега над бездной черной воды поднимались высокие башни, похожие на стальные иглы.

Глава 6. Трасса Р-366

Проснулся он оттого, что кто-то грубо и бесцеремонно тряс его за плечо.

По ощущениям проспал он не больше часа.

Придя в себя, Сашка понял — что-то изменилось. Машина больше не покачивалась, а стояла на месте. В салоне было непривычно тихо. Не было слышно ни звука работающего двигателя, ни голосов. Все сидели, затаив дыхание. И даже дядя Гоша молчал.

Нарушал тишину только дед. И голос его был непривычно властным и строгим. Он говорил в рацию.

— Дедуль, что стряслось? — спросил парень, поднимаясь с сиденья и разминая затекшие ноги.

— Тсс! — дед резко оборвал его. — Я говорю.

Он поправил наушники, поднес микрофон чуть ближе и нажал на переключатель (вроде отец говорил, что правильно эта штука зовется тангента).

— Всем! Это дед. Они еще не вернулись. Быть наготове.

Вопрос «Почему стоим?» застрял у Младшего в горле. Он уже понял, что случилось нехорошее. И это были не игры и не маневры.

В этот момент, словно в подтверждение сказанному, прогремел далекий гром.

Слабая, на излете пуля чиркнула по машине. Отскочила от прикрывавшего мотор стального листа и упала в лужу.

— Уроды. Да что им надо от нас?

— Это заринцы? — предположил парень.

— Не знаю. Они говорят, что да. Выскочили как черти из тумана. Дорогу перегородили грузовиком. Потребовали старших. Держат нас на мушке, как видишь. Отец сейчас разговаривает с ними. А мы все сидим, не высовываемся. Бери свое.

Дедушка указал на ширму, за которой стояли в специальной стойке винтовки, автоматы и ружья. Сейчас там было только несколько вертикалок и его недавний подарок, который он так и не успел опробовать. Младший схватил свою «Бенелли», но, вопреки тому, что пишут в книгах, прикосновение к ружейному прикладу и рукоятке спокойствия не вернуло. Он извлек магазин и проверил патроны. На месте. Два из них были снаряжены картечью.

— Мы даже не знаем, сколько их, но мы окружены. Они рассекли колонну в трех местах. Киселевцев тоже от нас отрезали. Изредка постреливают для острастки, то с одной, то с другой стороны. Вроде бы хотят, чтоб мы шли назад, и тогда готовы забыть этот «инцидент». Твой отец пошел на переговоры. Все сейчас сидят в канавах и за телегами.

За окном тут и там среди поросших жухлой травой холмиков были разбросаны покосившиеся заборчики и камни правильной прямоугольной формы.

Огороды? Парк?

Нет. Старое кладбище. А камни и доски — это повалившиеся от времени надгробия и кресты. Когда-то здесь был поселок. А при поселке — место, где люди обретали последний покой.

И в этот момент вдалеке начали стрелять. Сначала это напоминало треск тех салютов, которые они в Прокопе делали из пороха и старой китайской пиротехники. Они чаще взрывались, чем взлетали, а если взлетали, то в случайном направлении — многим брови и волосы подпаливали. Но было весело…

К треску винтовочных выстрелов присоединились дробные автоматные очереди — сначала короткие, потом длинные. Их перекрыл грохочущий стрекот чего-то еще более мощного, что Саша мог отождествить только с крупным калибром. Если бы не расстояние, тот мог бы порвать барабанные перепонки.

Может, кого-то действительно такое заводит, будоража кровь. Кого-то вроде Пустырника. Или отца. Но Сашка, видимо, был слеплен из другого теста. Ему стало страшно, как никогда в жизни.

И даже то, что поблизости пока никакой опасности не просматривалось, а с ним было ружье — уверенности не добавляло. К тому же отец всегда говорил, что гладкоствол — это оружие для охоты или для разборки с соседями, а не для войны.

— Сиди здесь, — сказал дед, беря свой охотничий карабин с прицелом. — Я скоро вернусь.

— Я с тобой.

— А вот это незачем. За женщинами с Дениской присмотрите. Ты здесь самый старший.

Прошло полчаса, хотя ему показалось, что полдня.

Раза три до них доносилось далекое уханье, после которого что-то со свистом проносилось и взрывалось с хлопком в паре километров к северу. Земля не дрожала, но видно было в бинокль, как подлетают к небу комья земли и вздымаются клубы дыма или пыли.