Черный день. Книги 1-8 (СИ) - Доронин Алексей Алексеевич - Страница 353

Утром пленных — тех, кто был здоров - выгнали на работу.

«Всегда мечтал побыть рабовладельцем, — усмехался при этом Тимофей. — Сидеть себе в шезлонге, потягивать пивко, леща жевать. А картошку пусть копают афромериканцы. Ну почему так всегда нельзя, а?»

Они, надзиратели, работали с пленными вместе в качестве бригадиров, но автоматы держали при себе и соблюдали дистанцию. Хотя эксцессов не было. Была пара случаев разборок среди самих пленных и попыток отнять чужие пайки, которые пресекли быстро и жестко.

Еще им предстояло хоронить убитых. К счастью, у них были целых два экскаватора и бульдозер. На этот счет был строгий приказ похоронить все павших в бою в братских могилах, не делая различия ни для бойцов и командиров, ни для солдат двух разных сторон. Приказ, вызвавших много споров и ворчания.

Когда ямы были закончены и засыпаны, Данилов сам вырезал временную табличку, вспомнив свои навыки резьбы по дереву, которые приобрел в долгие месяцы вынужденного одиночества в поселке Рассвет, и покрыл ее лаком. Он, выросший в годину смуты и разврата, не мог подобрать иные слова, кроме Шолоховских. На будущее нужен будет памятник, отлитый в металле или вырезанный в камне, подумал он, но это уже было не по его части.

— Будь проклята война, - переговаривались они в перерывах, когда не ревела землеройная техника.

— Нет. Будь проклят Мазаев, который заставил нас убивать своих братьев. Надеюсь, он, сука, будет подыхать долго.

— Будь прокляты кровопийцы-буржуи, которые все это начали, - это, конечно, сказал Краснов.

 Колесников, уводя своих бойцов, назначил его старшим над лагерем военнопленных, и он относился к этой роли со всей серьезностью, хоть и иронизировал: «Говорят некоторые заблуждающиеся личности, что каждый большевик — это генетический вертухай. Значит, у меня получится».

Данилова он сразу же отчитал за его «формальный гуманизм», когда тот принес пленным кое-что из вещей, и запретил приближаться к лагерным корпусам.

«Тебя зарежут — полбеды, а вот за массовый побег мне майор голову оторвет. Он меня назначил, а не Змея, и не зря. С этой публикой надо построжее. Так что сиди и помни, что инициатива наказуема».

Александр вспомнил, что суровый коммунар всегда багровел, когда кто-то… например, тот же Фомин, при слове «коммунизм» упоминал ГУЛАГ. В душе он, скорее всего, не злился, а расстраивался, как ребенок, из-за того, что чистая и светлая идея ассоциировалась с тюремной баландой и узколобыми шариковыми из черных подвалов. Не с космическим лифтом и орбитальными городами, а с Королёвым на Колыме.

Как расстраивался и сейчас из-за того, что первым их творением в новом мире был концентрационный лагерь, пусть даже и «добрый», в который мирные люди загнали неудавшихся палачей.

- Когда-нибудь про это напишут песню, - услышал Данилов рядом знакомый голос.

Тимур собственной персоной. Музыкант, которого чудом не порешил Богданов, оказывается, тоже сумел пережить бой. Но голос его звучал тихо, словно у неисправной колонки. Он хорошо чувствовал момент, и у него хватало ума не доставать свою гитару.

«Хотя она, наверно, сгорела вместе с городом, как и остальные его инструменты, включая свирель, а может даже арфу».

Александр хотел накарябать на клочке тетрадного листа несколько строк, непослушной рукой взял карандаш, но тут же выронил его.

- Твою мать, - махнул он ладонью с раздражением. — Рук не чувствую. Чтоб записать, нужны руки... а они болят, как от артрита. Надеюсь, санитар мазь какую-нибудь даст. Думай сам, может, сочинишь. Только пусть это будет не слезоточивая чушь, а стилизация под древнюю балладу.

- Ты не поверишь, я так и хотел, - просиял Тимур.

И такой неуместной была его радость среди гор непогребенных трупов, что Данилов не знал, отчего ему сильнее хочется кривиться.

Пока они копали, хоронили и разравнивали землю, с юга пришли новости о том, что Бесфамильный не сдался даже перед превосходящими силами и погиб в бою, сгорев в подбитом танке, пытаясь прорваться из окружения.

Не оправдали себя надежды на то, что насильно забритые крестьяне все как один сдадутся, когда лишатся командиров. Не все. Многие бросали автоматы и поднимали руки, но другие отстреливались до конца. Самых упертых ловили по лесам, и явно выловили не всех.

Точно также не сдались экипажи заваленных танков, а отстреливались до предпоследнего патрона. Не из самурайства, а, скорее, из страха перед жуткой смертью в плену, в которой они не сомневались.

И все же это была победа, полная и относительно малой кровью.

Через день вернулась победоносная армия и привела еще больше пленных для «Доброго лагеря», и рабочих рук стало с избытком. Теперь оставался только Алтай и Заринск, говорили все в этот день у костров.

В эти дни после победы Демьянов только отмахивался в ответ на поздравления. И хмурился, когда видел признаки бурной радости на лицах.

Не у всех эти признаки были. Все-таки город потерял пятую часть мужского населения, и почти в каждой семье было горе. Но и те, кто хотел отметить триумф, имелись.

Уже человек десять были задержаны на улице, как говорится, в сиську пьяными.  Один из них, разведчик и истребитель танков по фамилии Мельниченко распевал песни на украинском языке, лез ко всем - то драться, то обниматься, а когда был в хорошем настроении, хвастался, как подбил с корешем Антоном здоровенный танк из двух РПГ-29 «Вампир».

Но горе тому, кто, вместо того чтоб сразу восхититься их мужеством, задавал хоть один вопрос. «Ах ты, сука, не веришь?». «По мне не скажешь, что я могу, да? Ах ты тварь такая…» Хомяк сразу зверел и лез в бучу, и в конце концов оказался под замком, успев подбить кому-то глаз. Сам Караваев как примерный семьянин, естественно, находился в этот момент с женой и на признание своего геройства ему было наплевать.

Остальных пьяных, которые не вели себя так агрессивно, Демьянов распорядился отправить отсыпаться в уцелевшие дома, а не на гауптвахту. Он сделал заметку в блокноте: «Отметить отличившихся. Но без помпы».

Он сам настоял, чтоб не было ни праздника, ни тостов, ни салюта. Для майора это была победа с оттенком горечи. Нечем гордиться. Поубивали много таких же русских людей. Пусть обманутых, или продавшихся за кусок хлеба, или запуганных, но, по большому счету, ни в чем не виноватых.

Что-то  в нем надломилось. Хотя вроде и надламываться уже было нечему.

- Теперь я понимаю, почему нас не бомбили. Мы своими руками выполняем план по собственному истреблению, - сказал он Владимиру, когда Городской совет собрался на внеочередное заседание. Оно проходило в простой палатке, разбитой там, где еще несколько дней назад был центр города.

- Что мы будем делать дальше? — первым нарушил молчание Колесников. - Собирать армию и добивать гадов?

- Пункт первый — обустройство временного жилья и оказание помощи пострадавшим. Пункт второй — инвентаризация и сбор урожая. Пункт третий — сбор войска и ответный удар. Именно в такой последовательности, - настойчиво сказал Демьянов. — Что касается Заринска… У меня есть для вас сообщение от нашего агента. Топор передает, что там у них народное брожение. Вызванное гибелью армии. Сейчас даже камешек может запустить лавину. Я собираюсь прибыть туда лично. На вертолетах. С собой возьму максимум тридцать человек. Мы должны любой ценой убедить их сдаться.

- Лично? — переспросил Залесский.

— Это самоубийство, Сергей Борисович. Эти МИ-8, которые мы захватили в Манае, того и гляди развалятся, - напомнил Богданов.

Чтоб не щеголять глазницей с мертвым глазом, бывший сурвайвер ходил с повязкой, как пират. Он не на шутку разозлился, когда кто-то сказал, что он вылитый Моше Даян — израильский генерал. Ему было бы приятнее, если б его сравнили с Кутузовым.

— Вообще, это похоже на ловушку, - предположил Масленников. - Кто он такой этот Топор, чтоб ему доверять?

— До сих пор его информация о силах и планах Сибагропрома была точной. Он очень помог нам с устройством засад.