Черный день. Книги 1-8 (СИ) - Доронин Алексей Алексеевич - Страница 333

И старик пустился в воспоминания, сколько ему «сукины дети» попортили крови. Не забыл ни одной обиды, а некоторые мог и приукрасить.

— Ильич, спасибо, - Сергей Борисович мягко остановил пламенного оратора. — Мы уже поняли тебя. Дело надо обсуждать. Садись, пожалуйста.

Дед подчинился, но еще долго бурчал себе под нос про тарифы ЖКХ, хамство чиновников и обивание порогов ради бумажек, вспоминая случаи, накопившиеся за долгую жизнь в «возрасте дожития», а теперь казавшиеся чем-то из сказки про неведомую страну.

То время явно выигрывало по сравнению с концом света и большинством вспоминалось с теплой ностальгией. И даже те проблемы казались по-домашнему милыми и смешными.  Это не мешало  ненавидеть тех, кто в их глазах нес вместе с агрессором долю вины в катастрофе. Даже если люди были в этом несправедливы, их, потерявших все, можно было понять.

«Эх, старче, — подумал Демьянов с болью в сердце. — А ведь если мы не сдадимся, у тебя почти не будет шансов увидеть эту зиму. Осада, штурм, возможно, бегство — куда тебе в твои восемьдесят семь? Понимаешь ли ты, что предлагаешь?»

Этого не было в планах. Демьянов хотел, чтоб дискуссия велась не на эмоциях. Если бы он увидел, что большинство по-настоящему настроено присоединиться к Заринску, он тут же сложил бы с себя полномочия, и они начали бы объединение на их условиях, хоть это и было бы рейдерским захватом.

От майора не ускользнул одобрительный кивок Богданова. Тот, как верный ученик Макиавелли, подумал, что это была часть срежиссированного спектакля. Но нет, Демьянов никогда не стал бы манипулировать людьми в таком вопросе. Он считал, что  у них должно быть право выбора.. 

Может, алтайцы убьют совсем немногих. А остальных всего лишь лишат части материальных благ, части прав… части самоуважения. Но разве это стоит того, чтоб снова выпускать на свободу ужасы войны? Не лучше ли смириться?

Да, судя по тому, как обстоят дела в Заринске, у высшей власти там руки из жопы растут. На таких землях не суметь себя прокормить!  И не перевесит ли вред от этой некомпетентности плюсы мирного объединения? Это как представить, что старый мир вдруг объединился бы под властью правительства Эфиопии. Плюсы и минусы…

 Сам того не понимая, «дед Щукарь» закрыл для них мирную, хоть и малопочетную дорогу. Узкую тропинку, по которой можно было пройти. Теперь даже тем, кто колебался, не из трусости, а по мудрости, будет стыдно сказать об этом. А те, кто с самого начала был настроен не сдаваться — их было большинство, и здесь была вся молодежь из Академгородка — и вовсе впали в неистовство. Демьянову пришлось дважды ударить кулаком по столу, чтоб снова установилась тишина. Он видел, что почти все хотят умереть, сражаясь, а не жить на коленях.

Все просто. Они видели катастрофу, но никогда не участвовали в настоящей войне. Поэтому так легко решили. Но на их стороне были и многие из тех, чей жизненный опыт был не меньше, чем у него самого. Они тоже хотели драться, но по другой причине. Не за идеалы, а за свою хату и клочок земли, в которую столько сил вложено.

«Быть по сему. Дай бог, чтоб никто из вас не пожалел о своем выборе».

Даже если и были готовые возражать, готовые  капитулировать, они не решились открыть рта...

С этого дня мужское население города жило на казарменном положении, хотя и ночевало по домам.

Каждую неделю Подгорный вооружал двести-триста небритых, а то и просто бородатых деревенских мужиков, приезжавших на разбитых УАЗах, «Нивах» или трехколесных мотоциклах. Фанатичного блеска в глазах у них не было, но зато явно чесались руки порвать кого-нибудь на британский флаг. При такой тяжелой жизни война, особенно победоносная — это не дополнительная тягота, а отдых.

Но Богданов не разделял их надежды на легкую прогулку и вкусные трофеи. Война обещала быть на своей территории. Враг уже стоял у ворот. Разведка — и воздушная, и обычная, о двух ногах — давала полную картину движения огромной массы транспорта с Алтая на север. Давно уже мертвые дороги не видели тысячу автомобилей разом, а тут их было не меньше. Грузовики всех размеров, вездеходы и даже автобусы. Половина их были в таком состоянии, что могли выдержать дорогу только в один конец. Значит, «гости» собирались остаться на новом месте жительства.

«Неужели так всегда, черт возьми?» — думал Богданов, когда они сидели рядом с Машей за чаем, к которому был хлеб со сгущенным молоком. Консервы были положены не ему как помощнику лидера, а ей как выздоравливающей. За окном лето. Не жарко — жары они давно не видели, но после климатических аномалий эти теплые дни воспринимались как чудо. Но никто в городе  не мог спокойно наслаждаться ими.

Ну почему так всегда происходит? Ведь у них в Подгорном был настоящий пассионарный взрыв, совсем по Гумилеву. За эти полтора года они многое сделали из разряда почти невозможного. На их глазах происходил этногенез — рождение нации. И он, простой смертный, внес в это деяние, которое раньше считал прерогативой мифических пророков, свою крохотную лепту.

Маша вздохнула и кружка в ее руке дернулась. Она, подумал Богданов, могла бы рассказать про уютный мирок, про тепло домашнего очага…. Не важно. Теперь все это — и великое, и малое — могло быть растоптано чужими сапогами, смешано с грязью.

«Уже и секира при корне дерев лежит», — сказал ему отец Сергий, когда они ехали назад, три автомобиля на пустой автостраде, лавируя среди груд ржавого металла.

Богданов понял эту метафору и вздрогнул. Вот уж от кого он не ожидал пессимизма и пораженческих настроений.

Ну, нет. Не дождетесь, гады. Мы вам эту секиру в одно место засунем.

Священник тоже принимал участие в посольстве, оставив на время паству, отговорить его не смогли. Но алтайцев его визит не впечатлил. У них там таких было трое, все в золоте. Отец Сергий по завершении визита отказался отвечать на вопросы Владимира  о содержании их бесед, а это означало, что ничего хорошего он сказать не может. И от синодального объединения Подгорный отказался, так и остался независимой епархией. Сам их батюшка был скромнее папы римского Франциска и никогда не позволил бы себе есть блины с мясом, когда его прихожане голодают, и уж тем более не стал бы промывать им мозги, внушая покорность. Сам он больше говорил о спасении души через праведную жизнь. Зато нормальной школы в городе так и не открыли. Все учителя гнули спины на полях.

Владимир понимал настроение отца Сергия. Священнику было от чего прийти в уныние. Он ожидал найти братьев по духу, а нашел чужаков, для которых вера была только полезным инструментом. Еще он явно боялся предстоящих столкновений, но не так, как боятся малодушные. Не своей смерти, не своей боли. Он не хотел пролития крови. Братской, как сам он сказал.

«Да куда же от нее денешься? — подумал Богданов. — Да и какие они нам братья? Тамбовский волк им братец».

У него в сердце уже ничего не было, кроме холодной решимости убивать и, если понадобится, быть убитым.

Всю вторую половину апреля и весь май поисковики провели в разъездах. Но берега Оби и Нового моря они больше не посещали, даже после того, как великая сибирская река одним могучим рывком, за одну ночь, освободилось ото льда. Теперь областью поисков стала северная часть бывшего Алтайского Края.

Настя не понимала необходимости рисковать, когда склады города буквально ломились от добра. Но приказ есть приказ, говорил ей Антон, и пока другие вгрызались в мерзлую землю, творя непонятную стройку века, Караваев и его подопечные продолжали рыскать по соседнему региону. Он рассказывал ей далеко не все, но, похоже, цель их вылазок изменилась. Они теперь не искали все, что могла использовать их маленькая цивилизация, а занимались разведкой в военном значении этого слова.

Он обещал вернуться до начала июня, но что-то у них там не срослось. Всего пару раз Настя заходила в комендатуру. Ну, может, не пару, а тройку. Ей не хотелось обращать на себя лишнее внимание, тем более для того, чтобы услышать дежурное «все в порядке». Она знала, что если что-то случится, ей сообщат. Мощности радиостанции сталкеров хватало для связи с Подгорным, но сеансы не предназначались для личных разговоров.