Гибель советской империи глазами последнего председателя Госплана СССР - Щербаков Владимир Иванович - Страница 9

Я эти места подчеркнул и позвонил Аркадию Ивановичу Вольскому, бывшему тогда помощником генерального секретаря. Он четырьмя годами ранее буквально заставил меня дать согласие на должность директора по экономике КамАЗа.

Приехал в Москву, положил на стол Вольского две газеты – с нашей статьей и докладом на пленуме и сказал, что не понимаю, почему меня исключили из партии, а Горбачёва нет.

Вольский оставил газеты у себя и обещал перезвонить.

В верхах тогда уже начались большие кадровые перестановки. Отправляли на пенсию с поста председателя Совета министров Николая Александровича Тихонова, находившегося в весьма преклонных годах и не приветствовавшего новые веяния. На замену ему рассматривались кандидатуры Рыжкова и Вольского. Вольский, видимо, решил воспользоваться случаем – зашёл к Горбачёву, положил на стол газеты и говорит: “Вот, копают под вас. Вы одни мысли озвучиваете, а в соседнем кабинете по-своему поступают. Смотрите, даже тексты совпадают, а человека за это из партии исключили!”»

По воспоминаниям участников и людей, вхожих в Кремль и на Старую площадь, где целый квартал занимал комплекс зданий ЦК КПСС (сегодня в них разместилась Администрация Президента), текст своего выступления на пленуме Горбачёв редактировал и правил сам, а компилировался он из тезисов, подготовленных для оратора наиболее доверенными людьми, к каковым относились Александр Яковлев, помощники генсека Вадим Медведев и Валерий Болдин, зам. заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК Наиль Биккенин, зав. общим отделом ЦК Анатолий Лукьянов и (по его собственному утверждению) Егор Лигачёв, избранный на том же пленуме секрётарем ЦК и членом Политбюро. Кто из них в своих наработках обильно использовал эту злополучную статью, история умалчивает. По логике вещей – один из помощников. Тем не менее Горбачёв позвонил Рыжкову.

Щербаков В. И.: «Он спросил, с чем экономический отдел ЦК в статье Попова и Щербакова не согласен? И у них якобы произошёл следующий диалог:

– Ты что-то имеешь против?

– Ничего!

– А зачем тогда дал команду из партии исключить?

– Да не давал я никакой команды…

– Но ты же сам сказал с трибуны, что это подрыв экономической политики партии!

– Так это Беликов (первый заместитель заведующего экономическим отделом) писал, потом на секретариате доклад утвердили…

Дальше по цепочке: “Беликов, ты чего там понаписал?” И съехал Беликов из первых замов на три ступеньки вниз в простые инструкторы, что потом мне ещё икнулось в жизни.

А мою фамилию узнали первые лица государства, и это определило мою судьбу на следующие шесть лет.

Я тем временем три или даже четыре дня в гостинице “Россия” ждал звонка, боясь выйти из номера даже в буфет.

Тут же пошла команда в Татарский обком КПСС восстановить меня в партии, вернуть партбилет.

Мне звонят оттуда: приходи, напиши заявление. Отвечаю: “Не буду ничего писать, как исключали, так и верните назад! Хотите, уничтожьте тот протокол, хотите, перепишите. Я себя исключать не просил, виноватым себя не считаю”. В общем, вернули мне партбилет, а следом звонит мудрый Вольский: теперь, говорит, тебя точно надо оттуда забирать. Пока сиди ниже травы, тише воды, высунешься – сразу голову оторвут, найдут, к чему прицепиться, – выплату какую-нибудь неправильную, нарушение техники безопасности. Выговор-то с тебя никто не снимал, только партбилет вернули. Тогда я уже ничего сделать не смогу. Сиди и жди, заберём тебя в Москву!

После этого начинались аппаратные бумажные приключения, о которых я в тот момент и не подозревал. Определить меня Вольский собирался в Госплан, представление написал: “Освободить Щербакова от должности директора по экономике КамАЗа и перевести на должность зав. отделом автомобильной и автотракторной промышленности Госплана СССР”. Меня вызвал Ю. Д. Маслюков в Москву, поговорил со мной, дал добро на оформление и сказал: “Жди!” Он, конечно, глава Госплана, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый заместитель председателя Правительства СССР, но… должность, мне предложенная – в номенклатуре ЦК, на перевод сюда должны были дать добро партийные кадровики. Но в СССР аппарат нередко был сильнее одного самого важного начальника. И по злой иронии судьбы мои бумаги попадают к тому самому Беликову, которого после разноса Рыжкова определили в инструкторы именно по кадровой работе.

Лежало моё досье в столе у Бориса Гостева, тогдашнего заведующего экономическим отделом ЦК, будущего министра финансов СССР. Лежало без движения, поскольку Беликов всё тормозил. И тут заходит к Гостеву Юрий Баталин, из первых замов министра нефтегазовой промышленности, назначенный председателем Госкомтруда, находящегося как раз в зоне кураторства экономического отдела. Зашёл пожаловаться: “Назначили, а не помогаете кадрами! В аппарате одни профессиональные чиновники и научные работники. Хоть кого-то из реальных практиков дайте мне в помощь”. Гостев в ответ: “Да нет проблем! Вот, смотри” – и протягивает ему папки, в том числе мою. Баталин их посмотрел и спрашивает, а в чём, мол, дело, почему она у тебя лежит? “Кадровики в Госплан не пропускают, что-то с партийными органами не поделил”. Баталин ему: “Ну, так отдай его мне…” – “Да без вопросов!”

А я по совету Вольского продолжаю работать на заводе и жду, когда решится вопрос с Госпланом, в административной иерархии зав. отдела там – это примерно уровень первого заместителя министра. И вот через месяц получаю фельдъегерской почтой решение Секретариата ЦК – освободить и назначить… начальником отдела в Госкомтруд – малозначащее, по моему представлению, ведомство для проштрафившихся работников Совмина и Госплана и пенсионеров партийного аппарата. В табели о рангах того времени должность в Госкомтруде тянула примерно на начальника главка, то есть в аппаратном смысле на ступень ниже, чем я имел бы в Госплане (членом коллегии комитета сделали меня лишь через год). Возникли вопросы: “Как? Почему?” Ответ был в духе одного из моих предыдущих руководителей: “Хотишь не хотишь, а ехай и работай!” И вот, здравствуй, столица нашей Родины, здравствуй, Москва!

Попутно отмечу характерный стиль работы партийных органов: не только моего согласия никто не спрашивал, но даже Министерство автомобильной промышленности, откуда, собственно говоря, меня забрали, было просто поставлено перед фактом. По тогдашним понятиям, такой перевод, пусть и в Москву, считался понижением. Но наступали новые времена и вместо тихой заводи в ожидании досрочного выхода на персональную пенсию я попал в команду, которая готовила решения ЦК КПСС и Совмина о первых шагах перестройки».

Так после 12 лет успешной работы одним из высших руководителей на крупнейших машиностроительных комбинатах страны Владимир Иванович оказывается в Москве и в июле 1985 года становится начальником отдела машиностроения и металлообработки Государственного комитета СССР по труду и социальным вопросам (Госкомтруд СССР).

Нельзя сказать, что ему с нуля приходится завоёвывать столицу. Он не новичок в высоких московских кабинетах. В качестве заместителя генерального директора – директора по экономике и планированию КамАЗа – он регулярно решает те или иные вопросы в Министерстве финансов СССР, в Госплане. Его производственный опыт востребован в научно-политической среде кремлёвских мудрецов.

Щербаков В. И.: «В начале перестройки, ещё до переезда в Москву, меня часто привлекали к обсуждению проблем работы предприятий и перестройки управления.

После восстановления в партии, я стал более известен и привлекать к обсуждению стали чаще, в том числе на очень высокий уровень. До переезда мы уже были хорошо знакомы с Абалкиным, Аганбегяном, Буничем, Мильнером, Поповым, Шаталиным, Шмелёвым и многими другими, влиявшими на формирование умов. Позже познакомился и подружился с Заславской, Корягиной, Ярёменко. Мою фамилию узнал и Горбачёв, посчитавший меня своим политическим крестником. Меня стали довольно часто приглашать поработать в различных комиссиях по обсуждению первых идей перестройки, организуемых в основном цековцами под руководством Н.Н. Слюнькова. Кстати, моего соавтора Г. Х. Попова приглашали на них редко – его в этой среде не любили за излишнюю, как считалось, радикальность суждений.