Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 161

– Аль-Асвад еще не знает, что ты поехал искать ребенка этой женщины, – сообщил Джеван-курд. – А когда узнает – то непременно поблагодарит тебя за то, что ты взял на себя его труд.

– Значит, тебя прислал Джудар ибн Маджид? – тут уж аль-Мунзир забеспокоился. Полководец и Хабрур ибн Оман, придумавшие ему дело, ради которого он непременно должен покинуть Хиру, снарядившие его в дорогу и давшие те немногие сведения о бегстве Хайят-ан-Нуфус, которые им удалось раздобыть, не стали бы слать гонца лишь для того, чтобы осведомиться о его драгоценном здоровье.

– Нет, о аль-Мунзир, а почему ибн Маджид должен был бы присылать меня? – осведомился удивленный Джеван-курд. – И как ты полагаешь, о друг Аллаха, если бы меня послал за тобой ибн-Маджид – разве он дал бы мне всего двух всадников?

– Как же ты вообще узнал, в каком направлении меня следует искать?

– Мне сказал Хабрур ибн Оман, – признался курд. – Надо признаться, я долго его допрашивал, и он отвечал мне стихами, которые я и сам знаю, и вот они:

Однако мне удалось расставить ему ловушку, и он сказал то, чего говорить не собирался, и вот я здесь – как видишь, с ханджаром, джамбией и подвязанным к ноге копьем. А моя кольчуга лежит в хурджине, потому что натягивать ее сейчас нет нужды.

Действительно, он выглядел как собравшийся в поход воин, и двое сопровождавших его – равным образом.

– Не беспокойся о нас, о аль-Мунзир, – не поняв, почему тот молчит, сказал Джеван-курд. – Мы не станем для тебя обузой. Мы выехали на конях, чтобы поскорее нагнать тебя, но в ближайшем караван-сарае мы купим верблюдов, я взял с собой достаточно денег…

Все это было достаточно странно. Аль-Мунзир не настолько далеко отъехал от Хиры, чтобы его нельзя было нагнать на хорошем беговом верблюде. Да и не видел он пока надобности нагонять себя – о чем еще раз спросил Джевана.

– А разве ты не хотел бы, чтобы мы присоединились к тебе? – осведомился тот.

– Так ибн Оман для этого прислал тебя?

– Он не присылал меня вовсе. Я сам пожелал этого…

– Как же ты объяснил свой отъезд аль-Асваду?

– А разве я должен объяснять свой отъезд аль-Асваду? – проворчал Джеван-курд. – Благодарение Аллаху, я не его невольник и не черный раб.

Теперь аль-Мунзиру стало ясно, почему его неожиданный спутник примчался на коне, вместо того, чтобы собрать, как положено, верблюдов, верховых и вьючных, и с достоинством выехать из Хиры, слушая приятный для души гомон толпы у городских ворот: «Вот едет Джеван-курд, любимец нашего аль-Асвада!»

– Но, ради Аллаха, зачем тебе это? – спросил Джабир.

– Прежде всего, аль-Асвад теперь долго не покинет Хиры, а моя душа томится в городе, – издалека и, увы, с явной лжи начал курд. – От меня больше проку при соитии двух черных – пыльной каменистой тропы и ночного мрака или же при соитии двух белых – лезвия меча и острия копья.

– Воистину, это так, – подтвердил аль-Мунзир, чтобы, не раздражая беглеца из Хиры, добраться понемногу до истины. – И все же прибавь, о друг Аллаха, этого недостаточно!

– Затем, я в долгу перед этой женщиной, Абризой, которая спасла меня от смерти после ночного сражения. Возвращение ее ребенка должно быть делом моих рук, клянусь Аллахом!

Аль-Мунзир не стал напоминать курду, что после победного возвращения в Хиру он был занят чем угодно, включая и покупки для своего харима, а про Абризу вспомнил лишь раз, за кувшином пальмового вина, когда сотрапезники подшучивали над его стойкостью и целомудрием в обществе такой похищающей сердца красавицы, удивляясь, как это он не ввел женщину в свой харим.

– Прибавь, о друг Аллаха… – еще раз попросил он.

Но Джеван-курд молчал.

Очевидно, он больше не хотел осквернять рот ложью и не мог сказать всей правды.

В простоте своей души курд был недоволен своим повелителем. Он, столь высоко ценивший благодарность и презиравший неблагодарность, столкнулся с обстоятельствами, в которых не мог разобраться. Он не понимал, правильно ли поступил аль-Асвад по отношению к Джейран и ее людям. Они ушли с богатой добычей – и это было прекрасно. Но они не были обязаны этим царской щедрости аль-Асвада, и это было скверно. К тому же, курда, заботливого супруга своих жен, смущало и неисполнение брачного обещания. Девушка, которая спасла мужчину от смерти, заслужила того, чтобы войти в его харим.

Если бы Джеван-курд знал, в каком двусмысленном положении оказалась Абриза в царском дворце Хиры, он бы выполнил свой долг мужчины и воина, послав к ней для брачных переговоров разумную женщину. Благодарение Аллаху, он не подозревал, что Абриза нуждается в помощи.

Что-то нарушилось в той преданности, которую Джеван-курд питал к аль-Асваду. И он, затосковав о былом, не омраченном лишними размышлениями, решил излечить эту болезнь разлукой и, преодолевая тяготы пути, забыть о своих сомнениях.

Аль-Мунзир вздохнул.

– Еще раз скажу – начертал калам, как судил Аллах, – сказал он. – Если ты благополучно выбрался из Хиры и отыскал меня, значит, это было угодно Аллаху. Я рад тебе, о Джеван. Поедем на поиски вместе. Что именно сказал тебе почтенный ибн Оман, когда указывал дорогу, по которой я направился?

– Он сказал – о друг Аллаха, есть надежда, что именно в этом направлении следует искать следов пятнистой змеи. Строго допросили молодцов Юниса аль-Абдара, которые кое-что знали про ее похождения, нашли и стражников городских ворот, которые были ею подкуплены. Все показания указывают на это направление.

– И ничего больше не сказал тебе ибн Оман?

– Ничего больше, о аль-Мунзир. А разве этого для тебя недостаточно?

Джеван-курд посмотрел на Предупреждающего с такой надеждой, с какой ребенок смотрит на мать, пообещавшую блюдо засахаренного миндаля в уксусе, политого розовой водой с мускусом.

Аль-Мунзир покачал головой.

В том, что сведений оказалось недостаточно, было и свое преимущество – это сулило долгие странствия в поисках ребенка и оттягивало срок возвращения в Хиру, о которой аль-Мунзир не мог подумать без содрогания.

– Во имя Аллаха, едем, – приказал он наконец.

И отряд, в котором было уже не пятеро человек, а восемь, двинулся в дальнейший путь, и проехал около трех фарсангов, и наступило время четвертой обязательной молитвы в три раката, ибо солнце уже садилось, и края неба, смыкаясь с краями пустыни, как будто горели в огне, и следовало поскорее исполнить эту обязанность перед Аллахом, чтобы приготовиться к ночлегу до того времени, когда будет дозволена пятая молитва, самая длительная, в четыре раката.

– Если мы доедем до колодца, пока не кончится вечерняя заря, то сможем совершить омовение не песком, а водой, – сказал Джеван-курд. – И это предпочтительнее.

– Благодарение Аллаху, кажется, мы успеем, – отвечал аль-Мунзир. – Поторапливайтесь, о молодцы!

И они совершили молитву у колодца в соответствии с установлениями ислама, и достали из хурджинов еду, и это были еще свежие лепешки, на которые можно было уложить холодное мясо, и разогреть все это на угольях, и прибавили к трапезе наилучшие финики сорта «кумт», которые легко узнать по золотистой кожице, и тихамский изюм.

А когда приблизилось время вечернего намаза, аль-Куз-аль-Асвани прислушался к вечерним звукам и шумам пустыни – и вдруг прервал неторопливую беседу аль-Мунзира и Джевана-курда.

– Ради Аллаха! Нас догонять лошадь!

– Что бы это значило? – спросил Джеван-курд. – Разве в этих краях водятся дикие кони? Про диких ослов я слышал, но…

– Он имеет в виду всадника! – сообразил Абу-Сирхан. – Но какой бесноватый будет странствовать ночью в одиночестве?