Больница в Гоблинском переулке (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 47

Дознаватель показался Лансу уставшим и нервным. Впрочем, рекомендовать ему успокоительное Ланс не стал.

– Мэтр Даттон, – сказал немолодой уже гном, – для вас же самого будет лучше, если вы признаетесь в убийстве. Помогите следствию, а мы поможем вам.

Ланс пожал плечами – в который раз за этот бесконечный день.

– В научных кругах, к которым я имею честь принадлежать, считается. что бремя доказательства лежит на постулирующем. Вы утверждаете, что я убил, – вам и доказывать.

– Докажем. – Дознаватель посмотрел на него сквозь очки. – Зря вы так, мэтр. Все ведь всё понимают. Покойный, между нами, слова доброго не стоил, туда и дорога. Девушка, опять же, вполне естественное желание за нее поквитаться, у меня самого две дочери… Признались бы, глядишь – и послабление бы вышло. Мэр наш больно уж переживает, дескать, жаль мэтра целителя, надо войти в положение.

Войдет он в положение, конечно. Сильно, видимо, разозлился, до сих пор успокоиться не может.

Ланс покачал головой.

– Я не буду говорить без поверенного.

– Хорошо, мы назначим вам поверенного. В порядке очереди, – вежливо улыбнулся дознаватель.

Ланс мысленно поморщился и напомнил себе, что истинный дворянин должен достойно сносить все обрушившиеся на него невзгоды.

Достойно снести пребывание в камере оказалось сложнее. Разумеется, он и не ожидал, что ему предоставят отдельное помещение, даром что должны были содержать дворян отдельно от простонародья. Но от запаха немытых тел, кажется, намертво въевшегося в стены, его замутило, даром что за свою карьеру целителя успел много чего повидать. Впрочем, спустя какое-то время обоняние милосердно отключилось.

Отключиться от соседей было сложнее – люди и нелюди изнывали от скуки, развлекая себя разговорами. Из восьми сокамерников трое оказались мелкими воришками, один – вором-профессионалом, четверо остальных – дебоширами. «Убийцей» Ланс был единственным, и на него косились.

Дни сменяли один другой: дурная еда, прогулки в как-бы-дворике с решеткой вместо неба, нескончаемая скука. Когда-то Ланс удивлялся, как взрослый разумный человек может скучать наедине сам с собой, ведь у него всегда есть самый лучший собеседник – он сам. Но, кажется, в этот раз собеседник был не в настроении.

Поверенного ему так и не назначили, очередь, слишком много дел. Но разрешили писать, чем он и занялся. Ответ от Белинды пришел через день, она «выражала крайнюю озабоченность ситуацией» – зная, что письма просматриваются, приходилось выбирать слова – и «обещала сделать все возможное». Монна Озис обещала нанять поверенного, не дожидаясь, пока его предоставит город. Киран пересказывал статьи из последнего номера «Ланцета» и обещал закатить грандиозную попойку в честь освобождения Ланса – «потому что эта нелепица правдой быть не может».

Ответа от Грейс он так и не дождался. Письмо за письмом уходило в пустоту. Поначалу Ланс не волновался. У него дома с ней ничего не могло случиться, наверняка ждала, не дождалась, расстроилась и обиделась. Остынет, сложит два и два и напишет. Или, может, слишком устает на работе, и на письма после историй болезни нет сил. Он придумывал ей оправдание одно за другим – лишь бы не думать, что девочка испугалась, узнав, что его обвиняют в убийстве. Решила не связываться с преступником. Проявила благоразумие. Он гнал эту паскудную мыслишку как мог, но она возвращалась снова и снова.

Ланс написал Белинде, попросив передать Грейс привет и спросив, как та себя чувствует. В ответном письме эльфийка вовсе не упомянула стажерку. Как не было.

Может быть, с ней что-то случилось и коллеги не хотят его волновать, считая, что и без того забот хватает? Или все-таки Грейс испугалась? Она не могла так поступить – но тогда почему молчит? Он как-то не так повел себя ночью? Но утром она выглядела счастливой. Что-то случилось? Ланс готов был взвыть от этих мыслей, кружащих словно заезженная грамофонная пластинка. Неудачный из него оказался собеседник для себя самого.

Сменялись дни, сменялись и соседи по камере. Очередной заключенный оказался знакомым – в начале лета Ланс восстановил ему печень, предупредив, что, если мужчина продолжит пить, второй раз целитель может ему и не помочь. Предупреждение пропало втуне – в тюрьме сокамерник оказался потому, что в поисках опохмела залез в винную лавку, откуда, «поправив здоровье», выйти уже не сумел, упав мертвецки пьяным. Там его и повязали поутру.

– А все вы, целители, – ворчал он. – Не можете человека вылечить. Все знают, – воздевал он узловатый палец в потолок, – пьянство – это не порок, это болезнь! А меня, человека больного, – в кутузку? За что, спрашивается? За то, что вылечить не могут?

Его монотонное брюзжание вгрызалось в отупевший без новых впечатлений мозг, раздражая, словно камешек в ботинке, – вроде и невелика помеха, но может довести до исступления. Ланс пытался отвлечься, составляя очередное письмо Грейс. Отвлечься не получалось – он был уверен, что снова не получит ответа.

– И Хельмут, бедолага, на вас жаловался, – продолжал ворчать новый сосед. – Чуть не задушили, напугали несчастного гоблина до икоты, кабы господин Киран его не успокоил, хватила бы кондрашка, а кто был бы виноват? Правда, господин Киран тоже тот еще жук. Я к нему со всем вежеством, дескать, раз уж вы, уважаемый, все равно в участок пришли, так сделайте доброе дело, избавьте меня от зеленого змия. А тот только рожу скривил. – Он помолчал и задумчиво добавил: – Хотя вот Хельмут говорил – хороший человек: и здоровье поправить помог, и подсказал, куда жалобу написать.

Лансу было наплевать и на Хельмута, и на все жалобы в мире, и он намеревался весьма невежливо посоветовать выпивохе заткнуться, но тут отворилась дверь камеры и его вызвали к дознавателю.

У дознавателя его встретил незнакомый оборотень, представившийся его поверенным. И сообщивший, что, по данным исследования трупа «господина Хорста», смерть его произошла от естественных причин – тромбоза левой коронарной артерии, что повлекло за собой обширный некроз левого желудочка и разрыв сердечной мышцы. Учитывая общее состояние организма покойного – финал вполне закономерный.

Дознаватель с кислым лицом принес извинения, сообщил, что все обвинения с мэтра Даттона сняты и он может быть свободен.

*** 54 ***

Поезд пришел в Ветряные Мельницы на закате. От станции до дома я могла бы добраться с закрытыми глазами: дорога хожена-перехожена сотни раз. Мы с Верикой, когда та была еще совсем малышкой, продавали ягоды, разложенные по бумажным кулечкам, пристроившись с краю платформы. Нас, детей, не трогали: сколько мы там заработаем, несколько медяков?

От воспоминаний сделалось тепло и одновременно грустно: в детстве любые горести забывались к утру, а сердце никогда не захлестывало такой темной, такой щемящей тоской.

Родительская лавка в это позднее время, конечно, уже закрылась, но в дом можно зайти через вход на заднем дворе, он никогда не запирался. «От кого закрываться? От соседей?» – всегда говорила мама.

Я осторожно повернула ручку: так и есть, открыто. Тихонько, стараясь не шуметь, поднялась по лестнице. Я помнила каждую ступеньку, знала, какая скрипнет, если на нее наступить. Сверху, из кухоньки, доносились голоса. Как обычно в это время, семья собралась на ужин за круглым столом, под уютным абажуром, свисающим на длинном шнуре. Я набрала в грудь побольше воздуха и вышла на свет из полумрака коридора.

Разговор прервался. Папа – о, папуля, как ты сдал за последний год! – уставился на меня, близоруко сощурившись. Но вот мама всплеснула руками, воскликнула: «Грейси!» – а Верика – ух, какая она стала большая, скоро меня перерастет! – с визгом повисла у меня на шее.

Они, все трое, обняли меня со всех сторон. Верика и мама за талию, а папа обхватил сразу всех, уместил в свои медвежьи объятия. Я всю дорогу держалась, не проронила ни слезинки, но тут расклеилась, разревелась.

– Что случилось? – всполошилась мама. – Что-то в университете? Мы получили твое письмо, что ты останешься работать до конца лета в больнице, где проходила практику. Твой начальник… Этот, как его… Мэтр Ланселот тебя уволил?