Восточная и Центральная Азия - Редько-Добровольская Татьяна Ильинична - Страница 35

— Нам ли двоим решать? Решай ты, наш Цзаса–Шикир, — отвечают те.

— Предоставляя решение мне, не подразумеваете ли вы решение об участии в пирушке: оставаться — так оставайся, а уходить — так уходи? Усердие ваше очевидно.

И проговорив эти слова, Цзаса–Шикир со слезами на глазах пришпоривает во всю мочь своего серого крылатого коня, обнажает в меру изогнутый булатный меч Курми, но в тот момент, как сделать внезапное нападение, впадает в раздумье:

— Ведь хубилган мой Гесер-хан, государь десяти стран света. Умер он, нет ли, но как бы мне нечаянно не задеть его драгоценного тела!

С этою мыслью он взял в ножны свой острый булатный меч Курми и, внезапно бросившись на тигра, ухватил его левой рукой за кожу на лбу, той же рукой затем рванул изо всей силы становившегося на дыбы зверя, и тотчас же, отскочив ему в тыл, уцепился за уши тигра и не дает ему пошевельнуться. Воспользовавшись внезапным нападением Цзасы, два других богатыря выхватывают свои сабли, спешиваются и подбегают.

Тогда говорит Гесер-хан из тигровой пасти:

— Благородный мой Цзаса, я узнаю тебя. Все же не порти шкуры этого тигра — мы сумеем искусно умертвить его. Как бы нам получить сто шлемов из шкуры его головы, а из шкуры туловища — сто пятьдесят броней? Пусти же его, мой Цзаса!

— Ах, Богдо мой! Что он приказывает? — говорит Цзаса и, смеясь, выпускает тигра.

Тогда Гесер-хан левой рукой стиснул горло зверю, сильно сотрясши его, выхватил правою рукой свой нож для очинки стрел с хрустальною рукояткой, и, целиком всадив его в глотку тигра, вышел наружу. Покончив с тигром, он сказал:

— Разве ты не мастер, мой Цзаса? Выкрой, как по мерке, тридцать шлемов для тридцати своих богатырей из шкуры его головы, а из шкуры туловища выкрой ровно тридцать броней. Остаток раздай лучшим из трехсот хоигучинов передового отряда!

Уничтожив тигра, Гесер-хан со своими тремя богатырями пустился в обратный путь, и вот в дороге Цзаса–Шикир стал ему докладывать:

— О, мой Богдо! Негодный Буйдон с тридцатью твоими богатырями обратился в бегство. Дорогое имя твое…

— Перестань, — перебил его государь десяти стран света, Гесер-хан, и изрек:

— С раннего детства я стал уничтожать докшитов и всегда пользовался Буйдоном как проводником. Кому уподоблю его? Человеку, который в темную ночь не пропустит даже и воткнутой иглы? Вот какой был проводник этот Буйдон! К тому же он так мудр, что постигает языки всяких существ шести разрядов. И будет ему титул Мерген–Тэбэнэ — Мудрая Игла!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Гесер упорядочивает дела правления Кюмэ-хана китайского

У китайского Кюмэ-хана скончалась — сделалась Буддой, — супруга, и вот по случаю ее кончины вышел ханский указ:

«При таковых моих обстоятельствах пусть плачут все. Кто стоит — плачь стоя. Кто в пути — плачь в пути. Кто еще не в пути — так и плачь. Кто поел — плачь уж поевши. Кто еще не ел — так и плачь!»

Вот какой указ издал хан. Собирается опечаленный народ у приказа ханских сановников, в один голос рассуждает:

— Скончается, бывало, ханша — прах ее предадут земле; собрав лам, закажут им сорок девять суток читать номы; так щедро потом одарят, что не унести; хан по сговору возьмет себе супругу-ханшу и возрадует, бывало, весь свой народ. А тут выходит, что умерла не одна только ханша: всему народу приходит смерть! К чему же другому поведет этот указ?

И стали тогда все сообща доискиваться, кто бы это смог развеселить хана? Но сколько ни доискивались, не находилось никого. А у этого хана было семь плешивых кузнецов, все семеро родные братья, а между ними старший плешивец, по прозванью шальной-пустомеля; унимать его умела только его жена. Этот плешивый кузнец, отложив свою работу, говорит своей жене:

— Вот ханские чиновники рассуждают о том, кто бы это смог развеселить хана. Но ведь если не сможет развеселить его милостивый Гесер–Мерген-хан, государь десяти стран света, то кто же другой, кроме него, в состоянии развеселить? А эти негодные того и не ведают! Разве не так?

— Ах ты, шальной дурень, — восклицает жена его. — Ах ты, скверный беспутный плешивец! Не ты ли надоумишь ханских цзайсанов в том, чего они не домыслили? Берись-ка за свою давешнюю работу да помолчи!

Зная, что жена его не пустит, шальной плешивец говорит своей жене:

— До смерти хочется есть: сходи-ка по воду, свари обед — поедим!

А у ведра, с которым его жена ходила по воду, он взял и просверлил дно. Услав жену по воду, является он в собрание сайдов-сановников и спрашивает:

— Ну, что, сайды-сановники, нашли вы того, кто мог бы развеселить хана?

— Нет, мы еще не нашли, — отвечают те.

— Кто же может развеселить хана? Государь десяти стран света, милостивый Мерген–Гесер-хан, вот кто может! — говорит плешивый.

— Трудноватое это дело! Разве что ты сам его и позовешь? А уже если и ты не в состоянии, то кто же другой позовет? — отвечали чиновники.

— Что ж тут такого? Ехать — так я, пожалуй, поеду. Давайте мне коня и кетчи-оруженосца!

Лошадь и кетчи предоставили, и плешивый кузнец пустился в путь-дорогу. Подъезжая к Гесер-хану, он спешился, а Гесер-хан чудодейственной силой распознал шального: не успел еще тот спешиться и войти, поразил его благоговейным страхом. Уже и вошел мастер, и не знает: то ли ему садиться, то ли кланяться в ноги; стоит он и растерянно озирается. Обращается к нему Гесер-хан:

— Кто ты таков, негодный? Что ты за плешивый дурак такой, чего без толку стоишь-то, почему не сядешь или не уйдешь?

Кузнец все еще не может выговорить ни слова. Тогда Гесер-хан перестал подавлять его своим величием, и плешивый кузнец, придя в себя и сделав земной поклон, начал ему докладывать:

— Супруга китайского Кюмэ-хана сделалась Буддой, скончалась, и хан повелел: кто стоит — плачь стоя; кто еще не пустился в путь — отложи и плачь; кто тронулся в путь — плачь на ходу; кто не может ходить — плачь сидя; кто поел — плачь поевши; кто не ел — подожди есть и плачь! Таково было повеление. При таком положении ханские цзайсаны с общего согласия послали меня с поручением: не соблаговолит ли государь десяти стран света пожаловать и развеселить хана?

— Ужели же я должен ходить и увеселять всех своих ханов, когда у них умирают супруги? — отвечает Гесер.

Плешивец молчит.

— Ну, хорошо, — продолжает Гесер. — Ехать-то я, пожалуй, поеду, но только вот что:

Есть совершенно белая гора; и на этой горе сам собой издает блеянье совершенно белый ягненок. Доставьте его.

Есть золотая гора; на златой горе сама собою вертится золотая мельница. Доставьте ее.

Есть железная гора; на железной горе сама собою резвится сине-бирюзовая железная корова. Доставьте ее.

Есть золотая гора; на златой горе есть золотая палочка, которая сама собой бьет. Доставьте ее.

Есть медная гора; на медной горе сама собой лает медная собака. Доставьте ее.

Есть золотая гора; на златой горе сам собою жужжит золотой овод. Доставьте его.

Есть золотой аркан, которым можно поймать солнце. Доставьте его.

Есть слиток золота, из песчинок собранный в муравейнике муравьиного хана. Доставьте его.

Есть серебряный аркан, которым можно поймать луну. Доставьте его.

Есть пригоршня сухожилий вшей. Доставьте ее.

Есть рожок крови из клюва черного орла. Доставьте его.

Есть рожок молока из грудей черной орлицы. Доставьте его.

Есть склянка слез из глаз орленка. Доставьте ее.

Есть сочный хрусталь-драгоценность, находящийся на дне океана, хрусталь — величиною с молотильный каток. Доставьте его.

Но если бы всего перечисленного не оказалось, то есть семь плешивых дарханов-кузнецов, все искусные мастера — доставьте головы этих семи мастеров.

Если уж и этих всех драгоценностей не окажется, то я поехать не могу!

Так наказывал Гесер.

— Слушаю, — промолвил плешивый и пустился в обратный путь. Когда он подробно доложил ответ Гесера, то цзай-саны порешили убить семерых кузнецов и передать Гесеру их мозги, рассуждая так: