Ученик пекаря - Джонс Джулия - Страница 34

Самым тревожным была даже не кровь, а ее присутствие в столь опрятном покое. От этого кровь, точно красивая девица в компании старых вдов, еще больше поражала глаз.

На следующий день королева встретила Кайлока на конюшне. Он осведомился о ее здоровье, а потом спросил: «Как вам понравились мои комнаты, матушка?» В его тоне слышалась насмешка. Не дожидаясь ответа, он улыбнулся и пошел прочь.

Она всегда чувствовала неловкость в его присутствии. Он так не похож ни на нее, ни на короля, и не только внешне, хотя он настолько же темен, насколько они белокуры. У него и характер совсем иной. Он такой скрытный, так погружен в себя. Даже ребенком он предпочитал одиночество, отказываясь играть с другими детьми. Баралис — вот его единственный друг.

Кайлок подошел к матери с иронической улыбкой на губах.

— Добрый вечер, матушка. — Его тихий вкрадчивый голос напомнил королеве кого-то еще, но она не могла разобрать кого.

— И тебе добрый вечер, Кайлок.

Сын смотрел на нее, и она не знала, что бы еще сказать.

— Что это у вас? — указал он на бутылочку у нее в руке.

— Лекарство для твоего отца.

— Вот как. И вы полагаете, оно поможет?

Королеву покоробил его небрежный тон.

— Его приготовил лорд Баралис.

— Что ж, в таком случае оно как-нибудь да подействует.

Королева не совсем поняла, что сын хотел этим сказать.

Напрасно она обмолвилась, что лекарство от Баралиса. Сын всегда действовал на нее подобным образом: она или молчала как рыба, или говорила то, что не следует. Не успела она подобрать ответ, как он уже ушел.

Хотелось бы ей никогда не быть королевой — мало радости принес ей ее сан. А в последнее время она была еще и королем — во всем, кроме имени. Бросить бы все это, увезти больного мужа в их замок на севере и зажить мирной, спокойной жизнью. Но что-то удерживало ее. Не только гордость — что-то восставало в ней при мысли о том, что ее сын станет королем.

Она никогда не любила его истинной материнской любовью. Она вспоминала день, когда он родился и его положили ей на руки — бледненького, тихого, пахнущего гвоздикой. В ее груди тогда не возникло тепла, не шевельнулось никакого чувства. Повитуха, понимающе покивав, сказала, что любовь придет со временем. И она в каком-то смысле пришла — королева любила сына с ревнивым пылом, но нежности к нему не питала.

О годах своего бесплодия королева вспоминала с тоской. Неугасающая жажда иметь дитя, постоянные разочарования, беспрестанные унижения. Десять долгих лет она пробыла замужем за королем, прежде чем зачала.

Первые годы король нежно ободрял и успокаивал ее. «Ничего, любовь моя, — говорил он при каждых очередных месячных. — Время терпит. Ты молода и создана для материнства — это боги велят нам ждать. Время ведомо только им». Он улыбался, жал ей руку и звал в постель, чтобы попытаться снова.

Но государственные соображения брали свое, и король со все растущим нетерпением ждал сына — наследника, столь необходимого для устойчивости и будущего страны. До его ушей доходили перешептывания: «Государь без наследника — повод к войне... Ваш священный долг — подарить королевству наследника... Королева бесплодна. Этот брак следует расторгнуть... Нужна другая королева, способная рожать...»

Король нежно любил ее и не хотел даже слышать о разлуке. Но ядовитые речи придворных делали свое дело. Королева едва ли могла упрекать шептунов, они были правы — страна нуждалась в наследнике.

Ей отчаянно хотелось забеременеть. Она перепробовала все, от обжигающих припарок до тайных обрядов, но тщетно. Разумеется, не заходило и речи о том, что бесплодным может быть сам король. Даже мысль об этом представлялась кощунственной. Король — символ жизни, обновления и продолжения рода. Сама королева гнала от себя эту изменническую мысль, виня себя одну.

Король ни разу не заговаривал с ней о расторжении брака, хотя имел на это законное право в случае бесплодия королевы. Вместо этого он ложился в постель с другими женщинами, надеясь зачать ребенка, а после узаконить его. Он старался держать это в тайне, но об этом шептались и слуги, и придворные. Королева содрогалась при воспоминании о своем тогдашнем позоре. Наверное, ни одной королеве за всю историю не приходилось подвергаться подобному унижению: каждый день являться при дворе как ни в чем не бывало, сохраняя величие и сдержанность, в то время как твой супруг спит с кем попало!

Как ни странно, ни одна из этих женщин так и не родила ему сына. Родилось несколько девочек, никому не надобных в Харвелле, где правили только мужчины. Король отослал этих женщин с дочками прочь, не заботясь более об их судьбе.

В конце концов он отказался от своих попыток дать жизнь сыну, и оба они смирились с тем, что так и останутся бездетными.

И вот тут-то, в одну студеную зиму около восемнадцати лет назад, у королевы вдруг прекратились месячные. Она не смела надеяться: десять предшествующих лет служили верным доказательством ее бесплодия. Но вот прошел второй месяц и третий чрево ее вздулось, и груди набухли. Она зачала ребенка! Король и весь двор ликовали. В ее честь устраивались парады, танцы и пиры, и в свой срок она родила сына.

Королева отсчитала девять месяцев назад со дня его рождения. Кайлок был зачат в середине зимы, и королева не могла припомнить, чтобы король посещал ее в это время. Полной уверенности она, конечно, не испытывала, и ей помнился один случай, когда она охмелела до того, что вся ночь выпала у нее из памяти. Проснувшись наутро, она испытала знакомое ощущение прошедшего ночью любовного акта. Муж, должно быть, овладел ею, когда она лежала пьяная. Мысль об этом беспокоила ее.

Королева прикусила палец, и боль вернула ее к реальности. Вот и хорошо. В прошлом слишком много неразрешенных вопросов, слишком много горя, слишком много потерь.

Она поспешно двинулась дальше под высокими сводами коридора, торопясь испытать новое лекарство.

Глава 7

Таул нырнул в темный переулок. Здесь между высокими домами даже среди бела дня стоял почти полный мрак — нависшие крыши не пропускали свет вниз. Таул шел к человеку, который, по словам Меган, мог без лишних расспросов найти для него корабль. У Таула не было денег, чтобы нанять судно, а от скудных сбережений Меган осталось всего несколько медяков, но он решил сперва поговорить с тем человеком и выяснить, возможен ли этот план, а уж потом изыскивать нужную сумму.

Как все места, пользующиеся дурной репутацией, квартал продажных женщин в Рорне делился на две части: хорошую и плохую. Хорошими считались улицы, где шлюхи и зазывалы свободно занимались своим ремеслом, где карманники шныряли среди толп народа, — о таких говорили: «Здесь вам не Шарлет».

Шарлет состоял не только из улицы под этим названием — это был маленький квартал в пределах большого квартала. Здесь не было ни полуодетых девок, ни жизнерадостных карманников ни преисполненных надежд мошенников — никого, кто дорожил своей жизнью. Шарлет существовал для тех, кто ею не дорожил, кто, измученный тяжким недугом или нечистой совестью, не заботился о том, доживет ли до завтра.

Не только зараженный воздух и непролазная грязь отпугивали людей от Шарлета. В самой его атмосфере чувствовалось зло — здесь пахло разбоем и смертью.

Именно сюда и направлялся Таул. По пути он замечал, как постепенно менялось все вокруг: на улицах становилось меньше народу, и крысы шныряли среди нечистот, не дожидаясь сумерек.

Пробираясь между кучами грязи, Таул вспоминал историю, рассказанную ему в таверне стариком. Он содрогался, думая о несчастных оракулах, на всю жизнь привязанных к камню. Таул знал, что такое быть связанным, — он еще не забыл ощущение впившейся в тело веревки. Что же это за правители, поступающие столь бесчеловечно? Таул горько сожалел о том, что нуждается в их услугах.

Отправиться на Ларн за советом — значит негласно согласиться с тем, что там происходит, в то время как рыцарю Вальдиса следовало бы бороться за освобождение оракулов из плена. Первейший завет рыцаря — помогать ближним. Вот уже четыреста лет орден стремится облегчить страдания человечества. Величайшим его триумфом стала кампания против рабства на востоке. Благодаря усилиям ордена такие города, как Марльс и Рорн, не ввозят больше рабов с дальнего юга. Рыцари и посейчас несут дозор в восточных гаванях, проверяя каждое торговое судно.