Крушение России. 1917 - Никонов Вячеслав - Страница 77

Даже в этой Думе по-прежнему звучали речи, которые были далеки от благонадежности, а депутаты рассматривали парламент как место для упражнений в непарламентском красноречии. Особенно в те годы, когда функции спикера выполнял Гучков. «Разнузданность нравов и языка в Государственной думе с трибуны и с мест в настоящее время не знает пределов, — записал в дневнике руководитель канцелярии нижней палаты Яков Глинка. — Систематически проявляется неуважение как самому учреждению, так и по отношению друг к другу. Государственная дума входит в поговорку, когда поднимается беспорядок или шум начинают, в обществе и на улице говорят: здесь не Государственная дума, я не член Думы»[714].

Но, тем не менее, это была единственная дореволюционная Дума, которая отработала весь отведенный ей срок.

IV Дума, с которой Россия встретит революцию, отличалась от предыдущей сильно. Наблюдательный и информированный октябрист Шидловский писал, что «новая Дума оказалась по своему личному составу значительно слабее третьей, хотя бы потому, что в ней процент лиц, способных к серьезной работе, органической, было значительно ниже. В Третьей Думе комиссии работали полным ходом, в Четвертой же, хотя и существовали, но дышали на ладан, и откладывание заседаний их вследствие отсутствия кворума было явлением совершенно обычным. С политической точки зрения физиономия Думы тоже изменилась, преобладание центра в виде октябристов исчезло, усилились фланги, но равнодействующая Думы, в особенности в отношении ее к правительству, прошла гораздо левее»[715]. Мысль о заметной политизации и поляризации Думы подтверждал и Павел Милюков: «Суть перемены, происшедшей в Четвертой Думе, заключалась в том, что компромисс оказался невозможным и потерял всякое значение… Исчез «центр», и с ним исчезло фиктивное правительственное большинство. Два противоположных лагеря стояли теперь открыто друг против друга»[716].

Родзянко был переизбран спикером голосами не правых и своей собственной партии, а октябристов, кадетов и части левых. Правительство теряло с парламентариями контакт. «Оппозиция ко мне, конечно, не появлялась, но, что было правее кадетов, видимо, не знало на какой ноге танцевать, — сокрушался премьер Коковцов. — Родзянко, всегда наружно выражавший большие симпатии ко мне, лично вовсе не появлялся… Рядом с кадетами народились кадеты второго сорта в виде партии прогрессистов, возглавляемой Ефремовым и Коноваловым. Те и другие считали ниже своего достоинства разговаривать с правительством вне чисто официальных отношений. Октябристы побаивались засилья националистов и будировали за понесенные ими утраты в лице Гучкова, Каменского, Глебова и других, а националисты заняли сразу по отношению ко мне отрицательное положение»[717]. В этих условиях законодательный процесс замедлился.

Оппозиционность нижней палаты скачкообразно возросла вслед за возвращением в премьерское кресло Горемыкина. После уже известных нам встреч в особняках Рябушинского и Коновалова еще недавно немыслимый альянс — от левых октябристов до меньшевиков — с думской трибуны и с газетных страниц стал требовать отставки правительства, ибо его пребывание у власти есть «забвение долга перед родиной, граничащее с преступлением»[718]. Войну властей на время приостановила война настоящая.

После исторического заседания 26 июля 1914 года правительство решило сессию Думы больше не собирать до осени 1915 года. Но депутаты возмутились и нашли способы убедить Горемыкина назначить новую сессию на январь 1915-го. До этого времени наиболее активные члены Думы трудились в ее бюджетной комиссии, в правительственных особых совещаниях и общественных организациях.

Сессия, открывшаяся 27 января и длившаяся три дня, обсуждала только принятие бюджета и вновь больше напоминала патриотический митинг, в котором не участвовали только левые. Они попытались внести запрос о судьбе арестованных большевистских депутатов, но собрали только 30 голосов. Заседания прошли для исполнительной власти спокойно. Однако последовавшие поражения армии и вал слухов об измене изменили ситуацию стремительно и радикально.

На очередной сессии, открывшейся 19 июля 1915 года, в фокусе работы Думы оказался исключительно вопрос о создании нового правительства. За формулу 20 июля с требованием сформировать кабинет «народного доверия» голосовали даже крайне правые, включая Маркова 2-го и Замысловского, которые, правда, признали свою позицию ошибочной. Против голосовали только социал-демократы[719]. Однако все фракции левее октябристов — от Ефремова до Керенского — говорили уже об ответственном министерстве, о правительстве, которое сформирует сама Дума. Но что было совершенно новым и неожиданным, так это создание формализованной оппозиционной группировки в Государственном Совете. Милюков, один из авторов идеи сколачивания широкого оппозиционного фронта, считал, что ему «посчастливилось»: «Политические настроения, содействовавшие объединению Думы, как оказалось, распространялись и на верхнюю палату. Прежде всего, с нами была единомысленная левая группа членов Государственного Совета, — такие, как наш к.д. проф. Гримм, Меллер-Закомельский, примкнувший к блоку гр. Олсуфьев. Но даже и самые правые, как Гурко, оказались в наших рядах, — и даже высказывались наиболее радикально»[720].

Начало процесса формирования Прогрессивного блока четко зафиксировали спецслужбы — что бы делали без них историки революций?! «Переговоры о соглашении между различными фракциями Государственной Думы и Государственного Совета, с целью создания парламентского блока начались с первого же дня открытия летней сессии Государственной Думы 19 июля 1915 года. Инициаторами соглашения явились лидеры Прогрессивной фракции — Я. Ефремов и А. Коновалов»[721]. Впрочем, есть и другие мнения. Еще известный советский историк В. С. Дякин, ссылаясь на отчет фракции прогрессистов и показания Милюкова в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, доказывал, что инициатором совещания по вопросу о блоке был Павел Крупенский, руководивший фракцией центра[722]. Действительно, Милюков был весьма откровенен на эту тему: «Кривошеин все время был начеку и думал, что все же настанет его время, когда он будет премьером, и считал необходимым опираться на большинство в палатах… Так что, может быть, самая попытка первоначальных переговоров была вызвана этим… Посредничество принял на себя Крупенский, который всегда являлся маклером в таких случаях»[723]. Это весьма любопытно, потому что Крупенский был близок Кривошеину, одному из главных инициаторов «бунта министров» против императора. Никак нельзя исключать, что идея Прогрессивного блока была вброшена в Думу из мятежных правительственных кругов, которые затем предпочли остаться в тени.

Была создана комиссия для выработки программы, в которую вошли перечисленные Милюковым члены верхней палаты, а также он сам, его коллеги по Думе Шидловский и Ефремов, и представитель националистов-балашевцев киевский журналист Анатолий Савенко. Платформа, подготовка которой была завершена к 25 августа, была свободна от кадетского максимализма, наименьшим общем знаменателем была позиция националистов и фракции центра. Поэтому вместо «ответственного министерства» в ней содержалось предложение о создании «объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями». Политические требования включали в себя «прекращение дел, возбужденных по обвинению в чисто политических и религиозных преступлениях» и возращение высланных за такие преступления. Большое место уделялось расширению прав национальных меньшинств, включая автономию Царства Польского, «вступление на путь отмены ограничений в правах евреев», «примирительную политику» в финляндском вопросе, восстановление закрытых во время войны украинских периодических изданий[724]. Прогрессивный блок выступил с претензией на то, чтобы самому стать властью. «Его политический смысл заключается в последней попытке найти мирный исход из положения, которое с каждым днем становится все более грозным, — пояснял Милюков. — Средство, для этого употребленное, состояло в образовании в пределах законодательных учреждений большинства народного представительства, которое взяло бы в свои руки руководство дальнейшими событиями»[725].