Чародей и Дурак - Джонс Джулия - Страница 121

Дорогой Джек!

Если ты читаешь это письмо — значит, Ларна больше нет. И, если храм разрушил ты — а я верю, что это так, — то я должна открыть тебе правду. Это самый малый из моих неисполненных долгов перед тобой.

Я родилась на Ларне от жреца и служанки и выросла на этом острове. С тех пор как я себя помню, меня приставили к оракулам — я обмывала их, кормила, втирала бальзам в их язвы. Я не задумывалась над тем, что делаю: для меня оракулы были косноязычными безумцами и только наполовину людьми. Со временем жрецы стали доверять мне уход за новичками — за юношами, которых камень еще не свел с ума и чьи тела еще не утратили здоровья и красоты. Я была поражена, когда открыла, что эти оракулы ничем не отличаются от меня, они говорили вполне связно, смеялись и плакали. Они испытывали страх.

Я привязалась к этим юношам, а одного из них полюбила. Он был мой ровесник — мы целыми днями держались за руки и говорили, как убедим отсюда. Мы любили друг друга со всем отчаянным пылом юности, и ничто не могло разрушить эту любовь. Но однажды я заболела красной горячкой и две недели пролегала в постели. Когда я увидела моего любимого вновь, разум уже покинул его. Пророческий камень отнял у него рассудок, а веревки въелись в его плоть. Он не узнал меня, и я обезумела: я визжала, дергала его веревки и проклинала Ларн. Мне удалось ослабить веревку, но с ней оторвался кусок его кожи, обнажив живое мясо. После этого я уже не помнила себя. Жрецы пытались оттащить меня прочь, а я осыпала их проклятиями и дала страшную клятву разрушить остров. При этих моих словах пещера заколебалась. Мне заткнули рот тряпкой и били, пока я не лишилась чувств.

Очнулась я в темните, приговоренная к смерти. Мне кажется, жрецы боялись меня, боялись моей силы и моей клятвы. Мать помогла мне бежать и пустила меня в челноке на волю волн.

Несколько дней спустя шедший мимо корабль подобрал меня и доставил в Рорн. Один из моряков, хороший, добрый человек, взял меня к себе домой и окружил заботливым уходом. Когда мне пришло время уходить, он отдал мне все свои сбережения, пожелал мне удачи и проводил в дорогу. Меня и теперь согревает память о его доброте.

Покинув Рорн, я постаралась уйти как можно дальше от острова. Я отправилась на север, а потом повернула на запад, изменив по дороге свое имя и внешность. Наконец я добралась до Четырех Королевств и стала служить камеристкой в замке Харвелл. Королева Аринальда благоволила ко мне и сделала меня одной из своих служанок.

Вот тогда я и встретилась с Королем. В те дни он был несчастен; они с королевой жили как чужие, ибо она не могла зачать дитя. Я же была одинока, не имела друзей, которым могла бы довериться, — и, когда король Лескет заговорил со мной однажды в саду, я была не только польщена, но и благодарна ему. Я, как и все остальные, слышала сплетни о том, что Король имеет связи с другими женщинами, но Лескет был так добр и внимателен ко мне, что я и думать об этом забыла. Шли месяцы, и мы все больше сближались. Лескет говорил со мной о королеве и своих государственных делах, а я только слушала, не смея и слова вставить. Порой я расспрашивала его о дальних странах — Ларн никогда не покидал моих мыслей, — и Король охотно рассказывал мне обо всем, что происходит в мире, даже карты показывал.

Со временем наши отношения стали еще более близкими. Мы встречались в лесу, в старом охотничьем домике. Именно там в один темный и дождливый вечер поздней осени Лескет показал мне Книгу Марода. Очень старую, с обветшавшим переплетом и хрупкими страницами. Король сказал, что это один из четырех подлинных списков великого труда.

Кaк только я взяла эту книгу в руки, что-то изменилось во мне. Я задрожала, и невидимый обруч стиснул мне лоб. Книга раскрылась будто бы сама по себе, и мой взгляд сразу нашел на пожелтелой странице строку, изменившую всю мою жизнь:

Империя рухнет, рухнет и храм.

Я сразу же поняла, что это значит. Не успев еще прочитать стих мельком, я уже знала, что должна делать. Марод, предсказав падение Ларна, дал мне случай осуществить свою клятву. Для этого нужно было одно: произвести на свет дитя, предназначенное исполнить пророчество:

Когда благородные мужи позабудут о чести

И некто три крови вкусит в один день,

Два могучих дома сольются вместе,

И далеко падет сего слияния тень.

Тот, кто родителей лишен,

Любовник сестры своей — только он

Остановит злую чуму.

Империя рухнет, рухнет и храм,

Но правда, безвестная многим умам,

Дураку лишь ясна одному.

С этого дня я задалась мыслью зачать ребенка от короля. Я знала, что он никогда не признает незаконного сына, рожденного служакой, и дитя мое останется без отца — точно так, как сказано в пророчестве.

А позднее ему придется лишиться и матери.

В ночь твоего зачатия — ибо тот, о ком сказано в стихе, это ты, Джек, — Король тихонько спустился ко мне на кухню. Мы предавались любви в темном углу, где обыкновенно обедали камеристки. Позже я открыла ставни, чтобы впустить свежий воздух, — и увидела, как одна из звезд на небе расплелась надвое и упала на землю. Тогда я поняла, что пророчество начало сбываться.

Как только Король ушел, в кухню спустился Кроп. Баралис послал его за едой и питьем, и он встретился с Королем на лестнице. Я упросила Кропа не говорить хозяину о том, что он видел. Он нехотя согласился, но с тех пор мы с ним стали друзьями.

С той ночи я больше не виделась с Королем. Уверившись в своей беременности, я отказалась от места камеристки и взялась за самую черную работу, какая была в Замке. Став выгребальщицей золы, я никогда не покидала кухни, а потому и с Королем встретиться не могла. Я не хотела, чтобы он знал, что я ношу его дитя.

Позже выяснилось, что я могла бы и не делать этого. Через два месяца Королева объявила, что ждет ребенкаa, и Король заново влюбился в нее. Он не делал никаких попыток встретиться со мной. Я немного погрустила — но пророчество владело мною, и моя жизнь больше не принадлежала мне.

Королева и я родили в один день. Узнав, что она тоже родила сына, я вспомнила ту звезду. Два осколка, два зачатия, два рождения.

Шли годы, ты подрастал, и моя любовь к тебе превзошла все мои ожидания. Пророчество казалось мне куда менее важным, я порой вовсе не вспоминала о нем. Но вот я сделалась больна. Как будто сам Марод тронул меня за плечо и сказал: «Доведи то, что начала». Я не принимала лекарств, которые давали мне доктора, — ведь для того, чтобы пророчество сбылось, я должна была уйти из твоей жизни. Это было самое тяжелое решение из всех, которые мне доводилось принимать, — но пророчество жило своей собственном жизнью, и, если бы я воспротивилась ему тогда, позже оно все равно унесло бы меня, притом без предупреждения.

По мере того как силы мои убывали, я стала думать, что совершила ужасную ошибку. По моей вине ты вошел в жизнь с тяжелым грузом. Я и пророчество — мы оба сделали тебя слепым орудием судьбы. Потому-то я ничего и не сказала тебе перед смертью. Я не хотела, чтобы слова Марода правили твоей жизнью. Я решила дать тебе случай самому выбрать свою судьбу.

Я написала это письмо и отдала его Кропу с наказом передать письмо тебе лишь в том случае, если Ларн падет: если это сбудется, оно объяснит тебе все, если нет — ты проведешь жизнь в блаженном неведении.

Прости меня, Джек. Пророчество требует от тебя большего, чем разрушение Ларна. Теперь, когда я лежу здесь, теряя силы и способность мыслить, я охотно помогла бы тебе, если б смогла.

Любовь моя всегда будет с тобой.