Отныне и вовек - Джонс Джеймс - Страница 213

Пруит об этом не знал. Он сейчас вообще ни о чем ничего не знал. Он сидел на диване в гостиной, поставив бутылку и фужер рядом, чтобы не тянуться далеко. Если он вдруг не видел их возле себя, его охватывал ужас. Для него теперь не существовало ничего, кроме алкоголя, и ничто другое его не интересовало.

Какой сегодня день?

Ха! Не все ли равно? Времени у тебя хоть отбавляй. Целая жизнь. Он когда-то был знаком с одной компанией, так те ребята не выходили из этого состояния несколько лет подряд. Но они-то, конечно, были алкоголики-рекордсмены.

С неожиданным приливом оптимизма он вдруг поверил, что может даже побить мировой рекорд. Тот самый рекорд, который Америка удерживала еще с разудалых 90-х годов, еще со времен Бриллиантового Джима[46]. Рекорд с давней историей. Бронзовые таблички с его именем украсят собой стены винокуренных заводов Луисвиля, и мир узнает о блестящем достижении, повторить которое всегда будет дерзновенной мечтой тех, кто молод и полон надежд. В ПАМЯТЬ О РОБЕРТЕ Э.ЛИ ПРУИТЕ, ПОБИВШЕМ МИРОВОЙ РЕКОРД. Тот самый рекорд, который бессменно принадлежал Америке на протяжении жизни последних пяти-шести поколений. Америка – великая страна! Здесь любой, если постарается, может побить мировой рекорд, вот почему Америке принадлежат все рекорды: да, как ни крути, великая страна, то-то Джесс Оуэнс[47] обставил Гитлера на Олимпийских играх; апельсины и грейпфруты здесь тоже самые большие в мире. МЭДИСОНВИЛЬ, ШТАТ КЕНТУККИ – гласит надпись. ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ПРЕКРАСНЕЙШИЙ ГОРОД МИРА! Америка – единственная в мире страна, где ходят с пистолетами не на всякий случай, а чтобы из них стрелять; здесь всегда были лучшие в мире стрелки; здесь никому ничего не спускают.

Ох они ж сволочи, немцы проклятые!

Он резко поднялся на ноги и бесцельно побрел через гостиную на веранду, но стеклянные двери были завешены светомаскировочными шторами, и тогда он прошел на кухню и сел за стол.

А в это время за накрепко запертой дверью спальни – она теперь каждый вечер запирала эту дверь на замок – Жоржетта говорила:

– Даже слушать тебя не хочу! Рано или поздно это плохо кончится, я знаю. Я уже вся издергалась. Альма, он в конце концов сорвется. Не может же это продолжаться неизвестно сколько.

Обе понимали, что тянуть больше нельзя, но не знали, что делать. Потому что уже перепробовали все, что только можно. В конечном итоге Пруит сам ускорил развязку.

Эту заметку он обнаружил в газете на восьмой день. Он теперь опять читал газеты, если можно назвать чтением бездумный процесс, когда глаза скользят по черным значкам на белой бумаге. Но в этой заметке черные значки вдруг превратились в слова. Маленькая заметка на последней странице сообщала, что утром 7 декабря в Скофилдской гарнизонной тюрьме охранники распахнули ворота настежь и выпустили заключенных, чтобы те вернулись в свои части.

Ехидная реплика Тербера насчет его единственного шанса, насчет того, что если японцам или еще кому-нибудь взбредет в голову бомбить Гавайи, то всех заключенных выпустят и отправят воевать, засела у него в памяти как заноза, и сейчас, когда он вспомнил эти слова, все вдруг встало на свои места. Цербер нарочно постарался придумать самый маловероятный вариант, и надо же, чтобы именно так и случилось!

Он чувствовал, что снова начинает соображать, что он выкарабкается из смерзшейся грязи навстречу солнцу. Вернуться в роту и по дороге не попасться патрулям – вот все, что требуется. Отыскав свою форму, он достал из письменного стола Альмы ее «специальный-38», проверил, заряжен ли, и положил в карман несколько патронов про запас.

В последнем абзаце заметки говорилось, что прошедшие с 7 декабря восемь дней были беспрецедентны в истории Скофилдской тюрьмы: никогда еще за подобный период в тюрьму не поступало так мало заключенных. Что ж, прекрасно, он это целиком одобряет, но пополнять собой число заключенных он не намерен. Тем более сейчас, когда требуется только вернуться в роту. Теперь уж «вэпэшникам» его не зацапать.

Заткнув пистолет за ремень, он поглядел по сторонам, прикидывая, не стоит ли захватить с собой что-нибудь еще, потому что если он сюда и вернется, то будет это нескоро. Но, кроме купленной ему девушками гражданской одежды, ничто здесь не представляло для него никакой ценности. Разве что дописанные слова «Солдатской судьбы» – он бережно сложил листок, сунул его в записную книжку со списком книг, спрятал книжку в нагрудный карман и тщательно его застегнул. Потом сел на диван и стал ждать, когда они вернутся домой.

Вот так и получилось, что, когда вечером восьмого дня они пришли с работы, он в волнении поджидал их в гостиной и нетерпеливо теребил в руках газету. Глаза у него были не то чтобы совсем трезвые, но смотрели достаточно ясно; он побрился, вымылся и переоделся; он даже причесался, и успевшие отрасти волосы лежали вполне аккуратно.

Они обе были так поражены, что, едва войдя в дом, поспешили сесть и только потом заметили, что переоделся-то он в форму. Накрахмаленная форма, непривычно чистое, сияющее лицо – несмотря на мешки под глазами, в нем сейчас было что-то от загоревшегося надеждой азартного мальчишки.

– Хоть каплю соображал бы, вернулся бы еще в воскресенье утром, как и хотел, – радостно сказал он, протягивая им газету. – Если бы сразу двинул к заливу, добрался бы до КП раньше всех, ей-богу!

Альма взяла у него газету, прочла заметку и передала газету Жоржетте.

– Если бы я тогда сразу ушел, все было бы проще простого, – продолжал он. – В этой неразберихе меня никто бы не заметил, ребята же возвращались из города пачками. Сейчас, конечно, будет потруднее. Но вернусь-то я доброй вольно. Мне только доложиться в роте, что вернулся, – и порядок.

– Ты, я вижу, взял у меня пистолет, – сказала Альма.

Жоржетта дочитала, положила газету на стул, потом, не говоря ни слова, подошла к дверям погружающейся в вечерние сумерки веранды и начала задергивать светомаскировочные шторы.

– Он мне, наверно, и не понадобится, – сказал Пруит. – Это я так, на всякий случай. Как только отпустят в увольнительную, принесу. Ладно. – Он был уже на полпути к двери. – Еще увидимся, девочки. Когда буду выходить, лучше потушите свет.

– А ты не хочешь подождать до утра? – спросила Альма. – Скоро совсем стемнеет.

– Еще чего! Я бы и раньше ушел, но решил, дождусь сначала тебя. А то, думаю, придешь – меня нет, будешь волноваться.

– Очень благородно с твоей стороны, – сухо сказала она.

– Я считал, что обязан тебя хотя бы предупредить.

– И на том спасибо.

Он взялся за ручку двери, но, услышав это, резко повернулся.

– В чем дело? Ты что, думаешь, я больше сюда не приду? За самоволку меня, конечно, оставят на пару недель без увольнительных, но, как только отпустят в город, обязательно увидимся.

– Не увидимся, – сказала Альма. – Меня здесь уже не будет. И Жоржетты тоже, – добавила она.

– Это почему?

– Потому что мы возвращаемся в Штаты! – взорвалась она.

– Когда?

– У нас билеты на шестое января.

– Та-а-к, – протянул он и снял руку с дверной ручки. – С чего это вдруг?

– Нас эвакуируют! – храбро заявила она.

– Что ж, – тихо сказал он. – Значит, постараюсь заскочить до шестого.

– «Постараюсь заскочить»! – передразнила она. – И это все, что ты мне можешь сказать? Сам ведь прекрасно понимаешь, что ничего у тебя не получится.

– Может, и получится, – сказал он. – А что я, по-твоему, должен делать? Сидеть здесь, пока ты не уедешь? Я и так пересидел больше недели. Если опять застряну, потом вообще будет не вернуться.

– Мог бы хоть до утра подождать. Патрули же всю ночь ходят. – Голос у нее задрожал. – И уже темно, вот-вот начнется комендантский час.

– Днем патрули тоже ходят. А ночью, кстати, мне будет даже проще пройти.

– Остался бы до утра. Может, тогда бы передумал. – И она вдруг откровенно расплакалась: слезы хлынули разом, мгновенно, без всякой подготовки – так разом, без всякой подготовки, вылетает из ружья пуля.