Попал (СИ) - Дейнеко Никита - Страница 64

— Что это? — Просипел я.

Дед, не отвечая на мой вопрос, приложился к склянке, сделал хороший глоток, запил водой.

— Хорошо пробирает. Настойка какая-то. Савватеевна сказала: «На крайний случай». Предупредила еще, чтобы не пили много. Один-два раза вреда не будет, а больше нельзя.

Блин! Наркотик, наверное, какой-то. Этого мне только для полного счастья не хватало! Тем не менее, настойка подействовала. Минут через десять я почувствовал, что усталость куда-то ушла и появился даже некий кураж. Дед с нескрываемым интересом следил за мной. Увидев, что встаю с пенька спросил:

— Ну как? Полегчало? — Я кивнул. — Раз полегчало, давай заканчивать с варнаками, а то скоро стемнеет.

Обыск седельных сумок и самих несостоявшихся грабителей, несколько подзатянулся, но он того стоил. Мы стали богаче на четыре с лишним килограмма золота и почти пятьсот рублей ассигнациями. Причем и золото и деньги были найдены в кошелях висевших на поясах Рябого и мужика, который чуть не застрелил Кабая.

Видимо эта парочка, готова была бросить своих подельников и свалить при малейшей опасности. И свалить не с пустыми руками. Кроме того, у Рябого за пазухой нашелся кисет с двумя десятками зеленоватых необработанных камней, а у его дружка оказалась бумажка, с примитивно нарисованной картой какой-то местности, где на пересечении двух линий, изображавших, не то ручьи, не то речки был поставлен крест. Впрочем с картой было все ясно. Наверняка до нас банда побывала на ближайшем диком прииске, где и поживилась золотишком. Поскольку добытое золото редко кто хранил на виду, наоборот все старались заныкать его в укромном месте, то скорее всего, перед тем как убить, бедняг еще изрядно попытали.

Как выяснилось чуть позже, так оно и было, причем пытал диких старателей, тот самый плюгавенький мужичек, с характерным погонялом «Гунявый». Рябой же оказался мужиком крепким и говорить с нами поначалу не захотел. Второй оказался более разговорчивым, особенно после того как я пообещал ему прострелить колени, после чего связанного положить на муравейник. Он то и рассказал о специализации Гунявого в их бандитском промысле. На вопрос о карте, немного поупиравшись и лишившись мочки правого уха, ответил, что она предназначена некому Гавриле Шубникову жителю города Барнаула, известного в узких кругах под кличкой «Голован». По карте же пояснил, что верст тридцать к северу имеется речка Малый Кут. Чуть ниже впадающего в эту речку ручья, названия которого они не знают, мыли золото убитые старатели.

Про Проньку Карася он ничего определенного рассказать не смог, сказал только, что того совсем недавно привел откуда-то Рябой. Раскололся и насчет камешков изъятых у Рябого. Оказалось, что с месяц назад прихватили они в тайге «ходю», вот у этого «ходи» камешки то и нашли.

— «Ходя» это кто такой? — Не понял я.

— Китайцев так зовут. — Пояснил дед.

О судьбе упомянутого «ходи» даже спрашивать не стал. И так было ясно, что свидетелей Рябой не оставляет. А камешки мне напоминают изумруды, хотя я никогда не слышал, что изумруды когда-нибудь здесь добывали. На Урале вроде изумруды есть, а чтобы здесь в Сибири…. Хотя кто его знает может где и есть, ведь где-то взял же их китаец.

— А чего же не узнали, где он камешки взял? — спросил бандита.

— Дык он драться начал, пришлось пристрелить.

— Неужели впятером с одним «ходей» справиться не могли?

— Больно ловок оказался. Цыпу с Кривым двумя ударами с ног свалил и Гунявого в кусты забросил, вот Рябой и стрелил его.

— Понятно. Отдохни пока. Гунявый давай-ка с тобой атамана вашего поспрашиваем, а то он какой-то не разговорчивый. Тятя развяжи этого убогого. Пусть над дружком своим поработает.

Дед усмехнулся и разрезал на плюгавом путы. Тот, привычно поддерживая руками штаны, поднялся. Дед подтолкнул его придавая направление.

— Топай к березе, там он сидит.

Гунявый остановился в двух шагах от Рябого и оглянулся на нас.

— Чего встал? Давай работай, покажи класс.

— Дык это…. Ножик надо.

— Ножик? Зачем тебе ножик, давай без ножика, щепку вон возьми. Под ногами у тебя валяется.

Тот нагнулся, придерживая штаны левой рукой, поднял большую щепку с достаточно острым концом. Несколько секунд смотрел на нее с недоумением, наконец что-то сообразил и кивнув своим мыслям сделал шаг к сидящему у березы вожаку. Вид у Гунявого был решительный, видимо кой-какие счеты к Рябому у него имелись и сейчас он вполне готов был их предъявить.

Рябого, похоже, окончательно добила щепка. В руках не совсем нормального специалиста по пыткам она выглядела мистически устрашающе. Было непонятно, что задумал этот урод сделать с ее помощью, но, что это будет ужасно и нестерпимо больно, стало понятно всем, а Рябому особенно.

— Уберите этого недоделка. Я все скажу.

— Ну смотри, милок, не вздумай врать. А ты посиди пока. — Сказав это, дед усадил Гунявого спиной к небольшой березе и заведя за ствол его руки быстро связал.

То, что поведал Рябой, не было чем-то из ряда вон выходящим, а для девяностых годов двадцатого века, делом вполне обыденным. По его словам организовал этот бизнес Шубников-Голован. Пятое лето их шайка выслеживает диких золотоискателей и вытрясает из них намытое золотишко. Самих старателей в живых стараются не оставлять. Отнятое у них золото везут Головану. Тот им довольно щедро платит, ну и крышует бандюков. По словам Рябого, есть у Голована кто-то прикормленный в полиции.

Кроме всего прочего, у Голована в некоторых селах имеются свои люди, которые и сдают ему односельчан, решивших поправить свое благосостояние с помощью золотишка. В Сосновке таким осведомителем оказался никто иной, как Савва Зырянов, давший задание Карасю выследить приехавшего в село деда. Услышав это дед, сильно разозлился:

— Зря ты Карася укокошил, летна боль. Надо было его хорошенько поспрашать.

— А чего ты хотел от него услышать? Что нового мог поведать этот ублюдок?

— Про Савку надо было узнать по подробней.

— Куда еще подробней. Похоже, это по его наводке Архипкиного отца с друзьями порешили. И других из села вспомни, кто в тайге сгинул.

— А ведь верно! Вот сучий потрох, выблядок поросячий. — И дед выдал еще несколько словечек, которые вполне украсили бы любой из петровских загибов.

Я впервые вижу деда матерящимся. Обычно самое сильное выражение в его лексиконе — это «Летна боль». Но на этот раз он выражался куда забористее. Видимо откровенная гнусь поступков односельчанина задела его за живое.

— Ладно тятя! Вернемся домой да и спросим самого Зырянова при случае. Ездит же он в город. Вот и встретим его, где нибудь в укромном месте. Ну, а там как получится.

— Сам хочешь поварначить?

— Не поварначить, а справедливость восстановить. Ведь как в Библии сказано: «Какой мерой меряете, такой и вам будет отмерено». Он нам что отмерил? Вот пусть сам и попробует кашу, которую заварил. Кстати, тебе Рябой нужен? Может еще чего хочешь у него узнать?

— Узнали уже. Век бы этого не знать.

— Вот и ладненько! Рябого я на себя возьму, а ты пожалуйста разберись с остальными.

— Ты чего это задумал? Не бери грех на душу, не мучай. Пристрели и дело с концом.

— Ладно! Посмотрим как получится. — Пробурчал я и двинулся к березе, где сидел Рябой.

Остановился в двух шагах от злобно глядящего на меня бандита и с минуту смотрел ему в глаза, пытаясь вызвать у себя то чувство ярости, с каким вспоминал этого ублюдка. Но, что-то перегорело во мне и уже не хотелось резать на ремни эту падаль. Я достал из кобуры револьвер и дважды выстрелил Рябому в лоб. Посмотрел как дергается не желающее умирать тело и, отвернувшись, присел на пенек возле потухшего костра.

Со стороны где лежал связанный бандит раздался какой-то странный звук. Я глянул туда. Дед без всяких затей, деловито как барану, перерезал тому горло и двинулся к Гунявому, который в ужасе подвывал. Я не стал смотреть, как дед расправляется с последним варнаком. Чувство какой-то опустошенности охватило меня. Я, ну то есть Ленька столько лет лелеял почти не сбыточную мечту о мести ублюдку, убившему мать, столько раз представлял как будет расправляться с Рябым, кромсая того ножом, а действительность оказалась куда как проще и отвратительней. Совершенная месть оставила в душе разочарование и пустоту. Я сидел на пеньке и бездумно смотрел, как надвигается вечер. Ни каких душевных терзаний по поводу двух убитых мною людей я не испытывал. Все по честному. Они пришли сюда за моей и дедовой жизнью и им не повезло, а нам наоборот.