Пип-шоу (ЛП) - Старлинг Изабелла - Страница 52

Моя душа как магнитом тянула меня обратно в тело, но я всеми силами сопротивлялся этому, предпочитая наблюдать сверху. У меня были галлюцинации, я, бл*дь, видел вещи, которых даже не было, и я ненавидел себя за это. Ненавидел то, что был так чертовски уязвим, что рушился сам по себе, что я даже не мог подняться с дивана и позвать на помощь. Я был в гребаном беспорядке, и смущение затопило мое тело вместе с абсолютным, конкретным стыдом за то, что происходило.

Ты мужчина, Майлз, — вспомнил я горький голос. Веди себя как мужчина! Будь лучше своих родителей! Не поддавайся! БУДЬ ЛУЧШЕ!

Вот только я не мог, потому что это дерьмо подложили мне в кроватку, когда я был еще гребаным ребенком, словно фея посмеялась над человеком, которым я мог бы стать, и наказала меня, вместо этого, вывалив на меня, как на младенца, все дерьмовые вещи, которые только могла придумать. Может быть, у меня и был шанс стать нормальным, но это было очень давно, и, как и все остальные, я знал, что теперь обречен. В конце концов, именно по этой причине все остальные отказались от меня. Мне было суждено умереть в одиночестве.

Я стащил себя с дивана, внезапно не выдержав тепла кожи и света над головой. Вернулся в свое тело и пожалел об этом в ту же секунду, как понял, насколько это на самом деле бесполезно.

Я держался на ногах так твердо, как только мог, и подбадривающе разговаривал сам с собой, пытаясь дотащиться до своей спальни.

Один шаг, два шага, три шага, оставайся в своем теле, сохраняй свой разум сильным, держи демонов на расстоянии, и просто… Продолжай. Бл*дь. Двигаться.

Мне нужно было достать свои лекарства, транквилизаторы, которые я принимал на случай, если дела пойдут так же плохо, как в тот момент. Я отчетливо помнил ярко-оранжевый полупрозрачный флакон с лекарством размером с лошадь, стоявший на моей тумбочке. Мне нужно было только добраться до него. Как только я приму таблетку, то снова почувствую себя в порядке. Я буду в безопасности. Буду в порядке. Пусть даже ненадолго.

Но ставить одну ногу перед другой было гребаным испытанием. Задача была настолько нелепо трудной, что казалось, будто я пытаюсь взобраться на Эверест. Мои руки и ноги тряслись, и я был в ужасе от всего, каждый звук и дрожь усиливались, пока в моей голове не остался звон и пульсация после них.

Наконец, я достиг порога своей спальни. Зашел внутрь, смятые простыни напомнили мне о том, что было в ее комнате, ее тело тесно прижалось к моему. Я понял, как сильно она была мне нужна. Как сильно хотел, чтобы она была рядом со мной. Я отчаянно нуждался в этом, цеплялся за мысль о ней, за мысль о ее ресницах на щеках, каждой, ярко выраженной, темной и густой на фоне ее кожи. Этот образ укоренился в моем сознании, пока я не мог думать ни о чем другом, одержимый мыслью о ней, о девушке, единственной, что удерживало меня от падения в пропасть, перед которой я стоял.

— Пожалуйста, помоги мне, — сказал я.

Но мои ноги отказались двигаться дальше, и я рухнул, как упавшее дерево, ударившись конечностями о пол. Это было то, что я больше всего ненавидел в своем состоянии, — пронизывающее до костей беспокойство и приступы паники, которые могли случиться в любую минуту. Я чувствовал, что это произойдет, но иногда они приходили совершенно неожиданно и заставляли меня чувствовать себя вполне способным человеком, живущим в теле, которое просто ни хрена не работает.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к твердой древесине, и заставлял себя продолжать дышать, зная, что если остановлюсь, то начну терять сознание. Это было все, что мог делать, единственное, на чем мог сосредоточиться. Не было ничего другого, кроме вздымающейся и опадающей груди, бухающего сердца и панических глотков воздуха, когда снова пытался удержаться в своем теле.

Я хотел закричать, но не вышло ни звука, что напомнило мне о кошмарных снах, которые видел в детстве. Я боялся, так чертовски боялся, и все, чего хотел, это чтобы девушка, чье имя я не мог вспомнить, пришла и помогла мне.

Мысленно я убеждал себя, что все будет хорошо, если только она снова появится, с ее яркой улыбкой, губами цвета жвачки и сияющими глазами. Пока она рядом и заботится обо мне, я буду в полном порядке. Но она ушла, черт возьми, ушла, и я остался один.

Я не мог пошевелиться, мое тело отказывалось делать то, что пытался сказать ему мой разум. Перед моими глазами промелькнула вся моя жизнь, и я почувствовал, что мой конец наступит прямо здесь, на полу моей собственной спальни. Мне казалось, что я умираю, и даже пахло смертью, когда поднял глаза и понял, что оставил маленькую комнату открытой, вонь и мусор вывалились в коридор.

Застонав, я попытался сосредоточиться на чем-нибудь, на любой гребаной вещи, чтобы отвлечься от ужасного сжатия в груди. Но ничего не получалось, и оставалось только ждать, когда все закончится. Я пытался напомнить себе, что все закончится, как это обычно бывает, через пару минут. Но это не помогло, я чувствовал себя, как гребаный неудачник.

Что за мужчина не может даже выйти на улицу, чтобы помочь женщине, не упав при этом в обморок дома?

Что за мужчина был настолько напуган, настолько еб*нутым, что не мог справиться даже с повседневным занятием для любого другого человека?

Что я был за гребаный мужчина, если я вообще был мужчиной?

Глубокая ненависть, которую я испытывал к самому себе, пылала во мне, как злобный огонь, но я не мог ее остановить. Пламя распространилось, осторожно лизнув мои лодыжки, прежде чем окутать меня пеплом и дымом. Я был беспорядком, гребаным беспорядком, и Бебе меня не заслуживала.

Бебе.

Бебе.

Я вспомнил ее имя… Ее милое, красивое имя, которое так идеально ей подходило.

В уголках моих глаз появились слезы, когда я осознал это.

Единственное, что мне оставалось делать, это убираться к чертовой матери. Убраться как можно дальше от нее, пока я не испортил ее жизнь так же, как испортил свою собственную. Мне нужно было уйти, нужно было отдышаться. Нужно было позволить ей жить своей жизнью, чтобы я мог тратить свою на ванны с антисептиками и одноразовый секс.

С огромным усилием я поднял себя и подошел к шкафу. Достал чемодан, который купил много лет назад в надежде, что покупка побудит меня поехать в отпуск. Но шансы на это были ничтожны.

Но одно оставалось верным — Бебе будет лучше без меня. И в кои-то веки этот чемодан наконец-то пригодится. Я уйду от нее, уйду от того беспорядка, в который я ее превратил.

Зная, что никогда себе этого не прощу, я начал собирать вещи. Но целая жизнь в ненависти к себе была лучше, чем годы разрушения жизни Бебе, пока она наконец не поймет, насколько несчастна со мной. Возможно, она еще не знала этого, но она не хотела, чтобы я был в ее жизни. И именно я должен был очистить ее от своего беспорядка.

— Мне жаль, — пробормотал я себе под нос, начиная собирать вещи. — Прости, Бебе, прости, что причинил тебе боль.

Мои слова придали мне сил, и я наполнился гневом и бодростью, ненавидя себя на каждом шагу. Уход от нее полностью сломал бы меня, и я знал, что в тот момент, когда покину квартиру, я никогда больше не смогу установить человеческую связь. Бебе разрушила меня, но мне нужно было убраться подальше, пока я не сделал то же самое с ней.

Я бы послал кого-нибудь за остальными вещами, но пока мне было достаточно. Дрожащими руками я отправил сообщение Майерсу, частному сыщику, с инструкциями. Поставил чемодан на пол и наполнил большой стакан водой, выпив ее большими дрожащими глотками.

Пришло время попрощаться раз и навсегда. И как только она поймет — когда пройдет какое-то время, — Бебе поймет, что я сделал правильный выбор. Оставить ее одну было единственным разумным решением, только так она могла обрести покой в своей жизни.

Пора было уходить. Пора уходить из ее жизни.

Схватив чемодан, я повернулся, чтобы выйти за дверь, и только тогда заметил стоящую в комнате фигуру.

— Бебе, — прошептал я, и она уставилась на меня, ее глаза были пустыми, а затем наполнились болью, когда она наблюдала за мной.