Пока смерть не разлучит... - Глаголева Екатерина Владимировна - Страница 38

Пытаясь помочь дочери, госпожа д’Айен преодолела свое отвращение к новым властям и отправилась к министру юстиции Гара. Ее продержали в приемной несколько часов и отослали обратно ни с чем. Об этом Адриенне с грустью сообщил Боше, который теперь сделался почтальоном — использовать обычную почту было опасно. Все новости из Парижа были печальными: тот арестован, этот в тюрьме, да еще и начался суд над королем…

Колесо Фортуны точно заклинило. Получив письмо Фрестеля из Бордо, Адриенна вздохнула с облегчением, но через несколько недель Жорж с гувернером вернулись в Шаваньяк: на пути в Англию возникло слишком много препятствий, они какое-то время жили у родственников в Нормандии, но потом уехали, чтобы не подвергать их опасности. Сестры чуть не задушили Жоржа в объятиях, тетушка расцвела, увидев его, мать же испытала одновременно радость и боль. Ее дорогой мальчик жив и рядом с ней, но найдет ли она в себе силы для нового расставания? Ведь план всё еще в силе, они вновь попытаются отправить Жоржа на помощь к отцу, как только станет известно, где он и что с ним. По совету Морриса, Адриенна написала к принцессе Оранской — сестре прусского короля и жене штатгальтера Нидерландов, хотя рассчитывать на ее заступничество было утопией: в 1787 году Лафайет поддержал голландских республиканцев, вынужденных бежать во Францию, когда Виллем V был восстановлен на троне при помощи войск своего шурина. Написала Джироламо Луккезини (его назначили прусским послом во Францию в ожидании того момента, когда союзные войска вернут трон Людовику XVI). Написала даже знаменитому немецкому поэту Фридриху Клопштоку — он по-доброму высказался о Лафайете в одной из газетных статей… Ответ пришел только от принцессы Оранской — вежливое письмо без обещаний.

24

По некогда круглым, а теперь обвисшим щекам Мальзерба катились слезы. Уткнувшись крысиной мордочкой в бумаги, Гара принялся зачитывать приговор. Прокурор Эбер впился глазами в лицо Людовика, чтобы не пропустить момент, когда рыло свиньи из Тампля, королевского рогоносца Луи Калета[18] исказится от смертного ужаса, но король слушал бесстрастно, даже не моргал чаще обычного. В его позе было столько достоинства, благородства, величия, что Эбер сам чуть не заплакал от бешенства и быстро вышел в двери. Гара закончил читать. Людовик спросил, исполнит ли Конвент его последнее желание. Ему ответили утвердительно, и он принялся писать:

"Прошу трехдневной отсрочки, чтобы я мог предстать перед Господом подготовленным. Прошу для этого свободно видеться с человеком, имя которого я назову комиссарам Коммуны, и чтобы этого человека оградили от страхов и тревог из-за его милосердного деяния в отношении меня. Прошу снять постоянный надзор, установленный Генеральным советом несколько дней назад.

Прошу позволения видеть в это время мою семью, когда пожелаю и без свидетелей. Мне бы хотелось, чтобы Национальный конвент немедленно озаботился судьбой моей семьи и позволил ей свободно уехать в назначенное ей место.

Рекомендую благотворительности Нации всех людей, которые служили мне; многие из них вложили в свою должность всё свое состояние и, более не получая жалованья, окажутся в крайней нужде. Среди пенсионеров много стариков, женщин и детей, которым больше не на что жить".

Ответ Конвента он получил через час. Все его просьбы будут исполнены, кроме первой: его казнят завтра утром.

Хозяин откупорил еще одну бутылку, молча поставил на стол. Лепелетье сам наполнил свой стакан. Ему хотелось напиться.

Зачем он это сделал? Зачем?..

Он ведь всегда был противником смертной казни. В проекте Уголовного кодекса, который он представил в мае девяносто первого года, смертную казнь предлагалось заменить тюремным заключением, но Учредительное собрание с ним не согласилось. Зато на казнь распространили принцип равенства: всем будут отрубать головы. Единственное, чего Мишелю удалось добиться, — запретить карать за "мнимые преступления": богохульство, святотатство, содомию, кровосмесительство, скотоложство и попытку самоубийства.

Это всё Кондорсе. Когда давний соперник проголосовал против казни короля, предложив заменить ее каторгой, Лепелетье проголосовал "за".

Гениальный математик Кондорсе, защитник евреев, негров и женщин, требовавший для них равного доступа к образованию и права голоса, взялся реформировать систему просвещения. "Ни Конституция, ни даже Декларация прав человека не суть заповеди, сошедшие с небес, — говорил он. — Без независимости суждений любовь к свободе — всего лишь страсть, а не добродетель". Развивать ум детей, бороться с невежеством и догматизмом — это и есть воспитание граждан. Лепелетье был не согласен: задача школы — не вырастить новую элиту из "философов", а стереть все различия, унаследованные от семьи. Как в Спарте! Дети знатных и незнатных, богатых и бедных с пяти до двенадцати лет живут в воспитательных домах, где им внушают идеалы равенства и общие ценности. Но свой доклад Кондорсе начал читать двадцатого апреля девяносто второго года — в тот самый день, когда объявили войну Австрии. Просвещение сразу отошло на второй план; систему Кондорсе утвердили, не дослушав, а Лепелетье даже не дали слова.

Черт бы его побрал! Ведь он ничего не смог изменить, Луи Калета всё равно казнят! Но теперь Кондорсе упивается своей принципиальностью, а Лепелетье сидит в кабаке в Пале-Рояле и…

— Это ты, негодяй Лепелетье, проголосовавший за казнь короля? — раздался рядом хриплый голос.

Мишель встал и повернулся, чтобы увидеть, кто это сказал. Э, да он всё-таки опьянел.

— Я голосовал по совести, твое какое дело? — проговорил он заплетающимся языком.

— Вот тебе награда!

Холодное жало вонзилось в бок, дыхание перехватило. Вырвав клинок, убийца убежал, а Лепелетье повалился на стол, зажимая бок рукой. Пальцы стали липкими, рану нестерпимо жгло, но при этом руки и ноги словно оледенели. "Мне холодно", — прошептал Мишель окружившим его людям и потерял сознание.

Ночь была короткой. Простившись с семьей и поговорив с исповедником, Людовик лёг спать в половине первого, а в пять часов его уже разбудил Клери. Сидя перед зеркалом, король видел опрокинутое лицо своего верного камердинера. Во время штурма Тюильри Клери чудом спасся, выпрыгнув в окно, а потом упросил Петиона позволить ему жить в башне Тампль со своим господином.

— Ну же, Клери, глядите веселей! — сказал король. — Разве те, кто меня любит, не должны желать, чтобы мои мучения наконец-то окончились?

Чашка с помазком стукнула о полку.

— Благословите! — попросил Клери, опустившись на одно колено.

Людовик поднял его и крепко обнял.

Вернулся аббат де Фирмон; Клери помог ему служить мессу.

— Я не советую вам видеться с семьей, — шепнул священник, когда король принял последнее причастие. — Этой ночью убили кого-то из депутатов, внизу усилили охрану…

Людовик понял, что он хотел сказать.

Клери принял у него печать с гербом Франции, чтобы передать дофину, и обручальное кольцо, чтобы вручить королеве, когда она овдовеет. Перстень, полученный от архиепископа Реймсского во время коронации, король снимать не стал.

Было около восьми утра, когда по винтовой лестнице затопали сапоги, вот шаги уже в прихожей… Двери спальни распахнулись, вошел Сантер. Пора. Людовик встал под благословение.

Спустились в кордегардию, потом в большой зал на первом этаже, где постоянно дежурили комиссары из Наблюдательного совета. В самом деле, охраны было больше обычного. Двери башни раскрылись, морозный воздух обжег отвыкшие легкие. В это время из коридора четвертого этажа на лестницу выбежал семилетний мальчик и устремился вниз. Ему загородили дорогу; он хватал за руки комиссаров, обнимал колени гвардейцев, умоляя пропустить его: он поговорит с французским народом, чтобы папу не убивали… Внизу раздался рокот барабанов и хриплый вой труб — карета отправилась к месту казни.