Пока смерть не разлучит... - Глаголева Екатерина Владимировна - Страница 30

Любому человеку, имеющему опыт военной службы, хватило бы одного взгляда, чтобы понять: это — не армия. Вот почему императрица Екатерина возлагала свои надежды на Конде.

Принц бросил неодобрительный взгляд на русский мундир Армана, но ничего не сказал. "Дюк Деришелье", который числился теперь полковником Тобольского пехотного полка, "отпущенным в чужие края", привез в Вормс сотни тысяч флоринов из русской казны на содержание армии эмигрантов. Эти деньги пришлись очень кстати, ведь под знамена Конде становились худородные провинциальные дворяне без средств к существованию. Не все ротные командиры могли, как виконт де Мирабо, содержать солдат и офицеров на собственный счет. К Мирабо-Бочке со всех сторон стекались волонтеры, так что к весне он командовал уже не батальоном, а целым легионом из полутора тысяч человек, включавшим пехоту и конницу. С началом войны его "Черный легион" и армия Конде поступили в распоряжение князя Эстергази, командовавшего Рейнской армией, но находились в арьергарде и еще не успели понюхать пороху. Австрийцы пока воевали одни, и довольно успешно: в конце апреля две колонны французской Северной армии разбежались при виде врага под Монсом и Турне, а третья отступила, даже не увидев неприятеля, Лафайет не смог взять Намюр и Льеж. Неукротимый Ланжерон томился без настоящего дела, с тоской вспоминая штурм Измаила…

Воодушевление, испытанное Арманом после разговора с Конде, довольно быстро спало, как только он поближе присмотрелся к лагерю. Армия представляла собой скопище из стариков и недорослей, говоривших на самых разных наречиях: нормандском, бретонском, пикардийском, овернском, гасконском, провансальском… Офицеров было больше, чем солдат; аристократы не умели чистить ружья и не были привычны к строевым упражнениям. Принц делал всё, что в его силах, но ему требовалось время, чтобы вышколить своих людей. Ришелье тщательно обдумывал свое будущее донесение императрице: надо уравновесить реальное положение дел надеждой на его улучшение в будущем. Он вполне разделял мечту герцога Энгьенского о том, что его дед сможет вернуть эмигрантов в изгнавшее их отечество, пока оно окончательно не потонуло в пучине варварства.

Арман ещё не знал, что в это самое время Аделаида выбивается из сил, поднимаясь на своих бедных ножках по лестницам бывшего монастыря фельянов, и стучится во все двери, требуя отменить несправедливый декрет Парижской коммуны в отношении ее мужа. Имущество дворян, покинувших страну после первого июля 1789 года, подлежало конфискации. Маленькая горбунья, которая теперь, после отмены титулов, была уже не герцогиней, а всего лишь "женой Ришелье", с неожиданными для всех твердостью и упорством подавала протесты, ходатайства, апелляции, добивалась приема у облеченных властью людей, чтобы показать им копию паспорта, выданного Арману в прошлом году Национальным собранием для выезда в Россию, и аттестат, подписанный Новиковым — поверенным в делах России в Париже, который подтверждал, что ее муж — российский офицер. Она не побоялась пойти даже в Ратушу! Но все ее труды, снесенные насмешки и оскорбления оказались напрасны: пока она задыхалась в парижской духоте, поместья герцога уже выставляли на торги.

18

Несколько банкеток поставили одна на другую перед окном, на них уселся маршал де Муши, заслоняя собой короля. Справа встал артиллерийский сержант, слева — гренадер; за спиной Людовика выстроились министры и несколько офицеров; Мадам Елизавета тоже пожелала быть рядом с братом, убедив Марию-Антуанетту не покидать своих покоев.

— Да здравствует король! — выкрикнул одинокий голос со двора.

— Слава нации! — тотчас заглушили его сотни глоток. — Долой изменника! Долой "господина вето"!

Набат, начавшийся в полночь на колокольне бывшего монастыря кордельеров, утих, но разбуженный город шевелился, глухо ворча. Со стороны восхода надвигалась ощетинившаяся пиками людская туча.

Капитан артиллеристов спорил с офицером охраны, доказывая ему, что пушки стоят слишком близко от Королевских ворот, их нужно отодвинуть. Спор прекратили пушкари, заявив, что в любом случае не станут стрелять в патриотов, если те вздумают штурмовать Тюильри. Вокруг прижавшихся друг к другу спиной офицеров сжималось кольцо хмурых солдат, но тут подошли гренадеры из полка Дочерей святого Фомы[13] и молча взяли наизготовку ружья с примкнутыми штыками.

Гренадеры, пехотный батальон, швейцарцы: в общей сложности не больше двух тысяч человек — вот и всё, на что мог рассчитывать маркиз де Манда. Конная жандармерия ненадежна, хотя и состоит из бывших французских гвардейцев. Ещё слуги и пара сотен дворян, готовых защищать своего короля. Вот это нехорошо. Конечно, дворяне не побегут и не предадут, не то что вчерашние лавочники и нотариусы, слишком высоко ценящие собственную жизнь, чтобы отдать её за монарха. Но само их присутствие может спровоцировать "патриотов", которым везде мерещатся роялистские заговоры. "Я ручаюсь за этих людей; поставьте их в авангард или в арьергард, как удобно; они готовы на всё, что нужно, это надежные люди", — сказала маркизу королева. Да толку-то от них мало: они плохо вооружены. Впрочем, и у национальных гвардейцев всего по три патрона на брата. А от Арсенала сюда идут пятнадцать тысяч федератов и ещё пять тысяч — с левого берега…

Манда стал командующим Национальной гвардией всего два дня назад. Он не смог отказаться, хотя совсем не рад этому: уж очень хлопотливая должность. Двадцатого июня мятежники уже пытались штурмовать Тюильри и чуть не убили Мадам Елизавету, приняв её за королеву. Во избежание кровопролития, король согласился надеть фригийский колпак и выпить за здоровье нации, потешив санкюлотов, однако отказался отменить вето, которое он наложил на несколько декретов Национального собрания. Узнав о случившемся, Лафайет бросил армию и примчался в Париж — требовать наказания для смутьянов, чтобы честные люди могли не опасаться за свою жизнь, а армия — сражаться со спокойной душой. Он пытался уговорить Людовика XVI поехать с ним и принять на себя обязанности главнокомандующего, предварительно закрыв все политические клубы; король отказался. Бриссо, затрепетав от радости, тотчас поставил вопрос об измене Лафайета, обвинив его в нарушении Конституции и дезертирстве. Голосование в Национальном собрании проходило восьмого августа, когда генерал уже давно вернулся в Мобёж; за Лафайета вступился всего один человек — Воблан, однако ему удалось переломить ход событий, вырвав победу у якобинцев: Лафайета оправдали двумя третями голосов. Зато на улице Воблана и поддержавших его депутатов дожидалась разъяренная толпа, следившая за дебатами. Им чудом удалось спастись в Тюильри и потом пришлось выбираться из дворца через окна. Чернь устремилась к дому Воблана, перевернула там всё вверх дном, ворвалась даже к соседям, желая растерзать его родных, раз уж сам он им в руки не дался…

Самое мерзкое — притворство и лицемерие. Манда старый солдат, кавалер ордена Святого Людовика, недавно разменял седьмой десяток. Он привык сражаться в честном бою, высоко нести своё знамя, встречать врага лицом к лицу, а не наносить ему удар из-за угла. А сейчас с трибуны кричат о Конституции, священных принципах, используя их как дубину против порядочных людей, тогда как всяких мерзавцев вроде Сантера парижское отребье носит на руках, наплевав на эти самые принципы! Кого он понабирал в конную гвардию? Подонков, рецидивистов, воров и убийц, а добрых солдат и курсантов Военного училища, пытавшихся ему помешать, посадил на гауптвахту! Тяжелее всего, что и поступки короля понять не так-то просто. Почему он противится всему, что предлагает Лафайет? Допустим, всем известно, что генерал чем-то неугоден королеве, однако сейчас не то время, чтобы потакать женским капризам. В ноябре прошлого года двор поддержал кандидатуру Петиона против Лафайета, и новый кумир черни стал мэром Парижа. Что было дальше? Петион и пальцем не шевельнул, чтобы помешать вторжению толпы в Тюильри двадцатого июня, а неделю назад, третьего августа, именно он доставил в Национальное собрание требование Парижской коммуны низложить короля. А Мануэль, правая рука Петиона? Этот бывший шпион и доносчик, попавший в Бастилию за распространение похабных книг, а потом строивший из себя жертву деспотизма? Когда Собрание хотело запретить Коммуну, он пригрозил восстанием при поддержке тысяч добровольцев из провинции, прибывших в Париж на праздник Федерации. И вот теперь сюда движутся батальоны марсельцев и бретонцев, разграбившие Арсенал, а Манда должен отражать их с тремя патронами на брата…