Ацтек. Гроза надвигается - Дженнингс Гэри - Страница 138

– Как только лекарь залечит его раны, – сказал в заключение Ауицотль, – твой старый враг будет изгнан из дворца. Отныне Чимальи придется зарабатывать себе на жизнь, попрошайничая на улицах. Ты славно отомстил, Микстли. Любой человек предпочел бы умереть, чем стать таким, каким ты сделал своего врага. А сейчас скройся с наших глаз, пока мы не передумали. Отправляйся к своей жене, которая, надо думать, тревожится за твою судьбу.

Разумеется, так оно и было. Цьянья страшно переживала, однако женщина из народа Туч никогда не позволит заметить свое беспокойство дворцовым служителям. Когда я вошел в наши покои, лицо жены оставалось невозмутимым до тех пор, пока она не услышала:

– Дело сделано. С Чимальи покончено. А меня простили.

Цьянья заплакала, потом рассмеялась, снова ударилась в слезы и наконец, бросившись мне на шею, обняла с такой силой, словно вознамерилась никогда больше не выпускать меня из объятий.

Когда я поведал ей обо всем случившемся, жена сказала:

– Ты, должно быть, валишься с ног от усталости. Приляг и...

– Лечь-то я лягу, – заявил я, – но вовсе не затем, чтоб спать. Похоже, чудесное избавление от опасности всякий раз воздействует на меня одинаково.

– Знаю, – с улыбкой промолвила она, – я и сама это чувствую. Но ведь нам положено молиться...

– Нет более искренней молитвы, чем акт любви.

– Но как же без кровати?

– Пол дворцовых покоев уж всяко мягче, чем горный склон. И кстати, я хочу напомнить тебе об одном обещании.

– Ах да, я помню, – сказала Цьянья.

И медленно – не то чтобы с неохотой, но дразняще медленно – разделась донага, сбросив все, кроме ожерелья, которое повесил ей на шею мастер Такстем в Шикаланко.

Говорил ли я вам, мои господа, что Цьянья была подобна изящному сосуду из полированной меди, до краев наполненному медом и поставленному на солнце? Красоту ее лица я созерцал уже не раз, но красоту ее тела доселе знал пока только по прикосновениям. Теперь же, увидев жену раздетой, я понял, как права она была, желая подарить мне свою наготу после свадьбы.

Цьянья стояла передо мной во всем совершенстве этой устремленной ко мне и предлагающей себя наготы. Ее упругие наливные груди с ареолами цвета какао и напряженными сосками призывали к поцелуям. И хотя ее длинные ноги были скромно сомкнуты, нежные губы тепили слегка раздвинулись, позволяя увидеть розовую, влажную, словно только что вынутую из моря, жемчужину ее ксаапили...

Впрочем, пожалуй, мне лучше помолчать. Хотя его преосвященство отсутствует и рассказом о том, что произошло затем, я не рискую вызывать его неудовольствие, я все-таки, несмотря на то что прежде всегда откровенно рассказывал о своих отношениях с другими женщинами, сейчас этого делать не стану. Цьянья была моей любимой женой, так что большую часть связанных с ней воспоминаний я скупо приберегаю для себя. Из всего того, чем я владел в жизни, сейчас для меня имеют значение только воспоминания. Мне кажется, что память – это вообще единственное сокровище, которое человек может надеяться сохранить навсегда. Воспоминания будут со мной всегда.

А так ведь звали и ее. Всегда.

Но я отвлекся. Увы, наше любовное действо, при всей его восхитительности, к сожалению, не стало последним событием того примечательного дня. Мы с Цьяньей лежали в объятиях друг друга, и я как раз уже начинал засыпать, когда в дверь кто-то поскребся, как накануне Коцатль. Смутно надеясь, что меня не призывают сразиться в еще одном поединке, я поднялся на ноги, набросил накидку и открыл дверь.

На пороге стоял один из дворцовых слуг.

– Прошу прощения за то, что помешал твоему отдыху, господин писец, но гонец-скороход доставил неотложную депешу от твоего юного друга Коцатля. Он просит, чтобы ты поспешил в дом своего старого друга Икстли-Куани. Похоже, этот человек при смерти.

– Что за вздор? – хрипло отозвался я. – Ты, наверное, неправильно понял.

– Хотелось бы надеяться, мой господин, – натянуто произнес слуга, – но, боюсь, я понял все верно.

«Вздор, – твердил я про себя, уже торопливо одеваясь и объясняя жене, в чем дело. – Конечно же, Пожиратель Крови не может вот так взять и умереть. Да смерть сама обломает о жилистого мускулистого старого воина свои клыки, если попробует высосать из него жизненные соки. Лет ему, конечно, немало, но с годами сил и интереса к жизни у моего друга ничуть не убавилось, так что умирать ему рановато». Тем не менее я со всех ног поспешил к каналу, ибо на акали можно было попасть в квартал, где жил Пожиратель Крови, быстрее, чем бегом по улицам.

У входа в еще не достроенный дом меня дожидался в ужасе ломавший руки Коцатль.

– У него сейчас жрец Поглощающей Отбросы, – произнес он испуганным шепотом. – Надеюсь, он еще успеет попрощаться с тобой.

– Да что случилось? – простонал я. – Еще прошлой ночью, на пиру, старый воин был здоров и полон сил: налегал на еду, как целая стая грифов, и запускал ручищу под юбку каждой служанки, до которой мог дотянуться. Что же случилось с ним так внезапно?

– Я полагаю, солдаты Ауицотля всегда наносят удары внезапно.

– Что?

– Микстли, сначала я подумал, что четверо дворцовых стражников пришли за мной – из-за того, что я сделал с Чимальи. Но они оттолкнули меня в сторону и набросились на Пожирателя Крови. У него, как всегда, был под рукой макуауитль, и без боя он не сдался. Трое из четверых нападавших ушли все в крови. Но и ему самому нанесли копьем смертельную рану.

Тут я все понял, и холодная дрожь пробежала по всему моему телу. Должно быть, говоря, что вместо меня устранят кого-то никчемного, Ауицотль уже принял решение. Когда-то он отозвался о Пожирателе Крови как о перестарке, не годном ни на что другое, кроме как сопровождать торговцев. А сказав, что никто не должен думать, будто он произносит пустые угрозы, правитель имел в виду и меня. И пока я, радуясь чудесному избавлению, наслаждался с Цьяньей, его люди свершили свою расправу. Расправу, имевшую целью не устрашить или огорчить меня, но призванную лишить иллюзий, какие я мог питать насчет своей незаменимости, и навсегда отбить охоту пренебрегать желаниями неумолимого деспота Ауицотля.

– Старик завещает дом и все, чем владеет, тебе, юноша, – произнес появившийся на пороге жрец, обращаясь к Коцатлю. – Я записал его завещание и буду свидетелем.

Протиснувшись мимо жреца, я через передние комнаты устремился в самую дальнюю, так и не оштукатуренные стены которой были забрызганы кровью. Кровью было пропитано и ложе моего старого друга, лежавшего на животе в одной набедренной повязке. Его седеющая голова была повернута в мою сторону, а глаза закрыты.

– Господин куачик, это твой ученик Связанный Туманом! – воскликнул я, опустившись рядом с ним на кровавую постель.

Глаза медленно открылись, а потом умирающий подмигнул мне и слабо улыбнулся. Но на лице его уже лежала печать смерти: глаза стали пепельно-тусклыми, а мясистый нос заострился.

– Прости меня, – произнес я, задыхаясь.

– Да ладно, чего там, – еле слышно проговорил он. Было ясно, что каждое слово дается ему с большим трудом. – Я погиб, сражаясь. Существует множество куда более худших видов смерти, а мне удалось всех их избежать. Я желаю тебе... такой же хорошей кончины. Прощай, юный Микстли.

– Подожди! – вскрикнул я, как будто мог удержать его. – Ауицотль приказал сделать это, потому что я победил Чимальи. Но ведь ты вообще не причастен к этой истории. Ты не вставал ни на чью сторону. Зачем же было Чтимому Глашатаю обрушивать месть на тебя?

– Все дело в том, – с усилием выдавил он, – что это я научил вас обоих убивать. – Старый воин улыбнулся снова, и глаза его закрылись. – И ведь неплохо научил, разве не так?

Это были последние слова Пожирателя Крови, и никто не смог бы придумать ему более подходящей эпитафии. Но я отказывался верить, что он больше уже ничего не скажет, и, подумав, что моему другу, может быть, удобнее будет лежать на спине, приподнял его обмякшее тело и перевернул. И тут все внутренности его вывалились наружу.