Романтические приключения Джона Кемпа - Конрад Джозеф - Страница 61

Затем он тихо, прижимаясь к стене, направился к выходу.

Я полз вслед за ним, точно он тащил меня за собой на невидимом поводу. Приподнявшись на локтях, я увидел его стоящим на коленях по ту сторону порога спиной к пропасти. Лицо было обращено вверх.

— Там никого нет, — крикнул он.

Он разговаривал со своими, держа в руках фляжку Вильямса, и старался отвязать ее от каната. Не желая, по-видимому, разрезать шелковый шнур, он присел на порог боком — ногами наружу, лицом к свету — и, казалось, был поглощен возней с узлом.

Я подполз совсем близко — так близко, что мог бы схватить рукою фляжку. Мне не приходило в голову, что легким толчком я мог бы столкнуть его в пропасть. Его для меня не существовало. Фляжка с водой была единственной реальностью в мире.

Трескотня выстрелов раскатилась по ущелью. На равнине ковбои напали на лугареньос. Мануэль вскочил. Фляжка была вне моего достижения.

Он колебался — подняться ли наверх или броситься назад в пещеру. Выстрелы прекратились. Лугареньос обратились в бегство. Мануэль поднял ногу, чтобы перелезть назад через порог. Тогда я вскочил, как в бреду, и протянул руки к фляжке.

Кажется я идиотски рассмеялся. Был слышен смех. И я помню, как надменная улыбка на его лице перешла в гримасу ужаса. В панике он швырнул фляжку мне в лицо и отшатнулся от порога.

Я ее поймал, и мой собственный, нечеловеческий, победный вопль привел меня в сознание.

— Именем бога — отыди, — крикнул Мануэль, как будто я был выходцем с того света.

То, что имело место дальше, произошло с непостижимой быстротой. Он все еще меня не узнавал. И вдруг благоговейное изумление в его взгляде сменилось ужасом и отчаянием. Он почувствовал, что теряет равновесие.

Он отступил слишком далеко. Попробовал исправить ошибку, но было уже поздно. Руки его забились в воздухе, и он исчез из моего зрения.

Фляжка осталась у меня в руке.

Признаюсь, что слезы, слезы благодарности, полились по моим щекам. Колени мои дрожали. Но у меня хватило здравомыслия не думать больше о себе.

— Пей, пей, — шептал я, приподняв голову Серафины на свое плечо, меж тем как над пещерой громыхал, удаляясь, топот копыт. Ковбои понеслись в погоню. Вскоре все стихло.

Наш выход из пещеры был совершен с бесконечным трудом; без жара, без радости освобождения, без гордости. Нас вела одна только железная необходимость.

Наконец под нашими нетвердыми шагами затрещал остывший уголь костров, рассеянный по полю. Пред нами расстилалась равнина. Лагерь лугареньос был опустошен. Но мы были рады даже костям с остатками мяса.

При нашей любви, мы отвернули лица друг от друга и не говорили о жалости. Ковбои и лугареньос, преследователи и преследуемые скрылись с глаз, не оставив по себе и следа. На плоскогорье не было видно никого.

Мы пошли прочь от этого места и побрели по краю оврага. В нашем одиночестве мы держались его, как будто он был последним нашим другом.

Мы были точно единственная чета, высланная из царства мертвых, чтобы начать новый круг страданья на обезлюдевшей земле. Единственным звуком привета был сердитый рокот ключа, пробивающегося из почвы у наших ног, чтобы кинуться вниз по каменному склону.

Мы напились из него и умыли лица. И затем начали спускаться на дно лощины. Нам не было другого пути. Только пробравшись к заливу и следуя затем вверх по руслу маленькой речки, мы могли найти дорогу в гасиэнду.

Спуск был труден и крут. Но вот уже устье пещеры представилось недоступной черной норой на высоте девяноста футов над нашей головой.

Тогда, обойдя большую каменную глыбу, я увидел у себя под ногами тело Мануэля.

Я жестом остановил Серафиму.

Мне раньше не пришло в голову, что на дне лощины нам предстоит наткнуться на два трупа. Мне хотелось избавить мою спутницу от страшного зрелища, но отступление было невозможно. У нас не было ни сил, ни времени. Мануэль лежал на спине. Руки его были неестественно вывернуты. Ноги почти касались воды.

Но, зайдя с другой стороны глыбы, Серафина сама окликнула меня, — и я не мог ей ответить, так я был потрясен при виде дрожания его медленно открывающихся век.

Он был еще жив. Он глядел на меня. Но невозможно было сказать, видит ли он что-нибудь. Одно было для меня ясно: он преграждал нам дорогу остатками своей жизни. А когда он вдруг заговорил, у меня замерло сердце.

— И вы, — сказал он, — смотрите. Я живой был низвергнут в этот ад неким призраком. Ничто другое не могло сломить величия моего духа.

Красная рубаха была разодрана у ворота. Грудь тяжело вздымалась. Он стонал от боли.

Моей единственной реальной надеждой было то, что ковбои, прогнав лугареньос, устроят привал у реки, чтобы самим отдохнуть и дать отдых лошадям. Вот почему я немилосердно торопил Серафину во время спуска. Не признаваясь ей, я был, однако, убежден, что без посторонней помощи, — даже если бы мы знали дорогу, — нам не достичь гасиэнды. Но могли ли мы пройти мимо Мануэля, пока он не умер?

— Он призывает смерть, — прошептала Серафина.

Дорог был каждый момент до захода солнца, если мы хотели спасти нашу свободу, счастье, жизнь; но мы, как вкопанные, стояли перед умирающим. Точно он нас поймал на злейшую военную хитрость.

Глаза его были широко раскрыты. Он нас как будто узнавал. Но в то же время мы были для него каким-то адским наваждением.

— Ты явилась с неба, — бредил он, выкатив глаза на Серафину. — Вдохновенной песней я поднимался до ангелов небесных, но я захотел называться демоном на земле. Мануэль Эль-Демонио. А теперь я ввергнут живой… все равно. Я сохранил величие. Урони каплю росы на мои губы.

Зубы его заскрипели.

— Блаженные ничего не ведают о холоде и жажде. Каплю росы — как на земле ты бросала милостыню нищим.

С женской стойкостью перед бездной человеческого страдания она села возле него на камень, оторвала полосу от подола, обмакнула ее в ключевой воде и подняла над губами умирающего, которые с жадностью впивали стекающие капли. Стены скал смотрели неумолимо, но ручей торопливо мчался прочь, точно от проклятого места.

Он навязывал нам свое человеческое товарищество, этот человек, чьим тщеславием было называться демоном на земле. Он нас держал человекоподобием своей разбитой оболочки, своим человеческим взглядом, человеческим голосом. В лощину упала тьма.

Я думал о невидимом солнце, готовом погрузиться в море, об уехавших уже всадниках, о нашем безнадежном положении. Слышно было только, как губы жадно сосали тряпку, да ручей журчал нетерпеливо.

— Приди, смерть, — вздохнул человек.

— Да, приди, — думал я, — чтобы успокоить его и дать нам свободу. Я молился теперь об одном, чтобы у нас хватило сил выбраться из черной пропасти и навеки закрыть глаза на вольном просторе.

Но оказалось, что исполни мы наш план — мы бы никого не встретили, кроме трех убитых пиратов. Ковбои давно ускакали вверх по реке со своими немногими ранеными, не сделав ни единого привала.

Около того времени, когда мы начали спускаться в лощину, два вакеро отделились от главного отряда, с целью наблюденья за шхуной. Они шли по краю равнины. Но мы слишком глубоко проникли в Мануэлев ад, чтобы они могли нас увидеть.

Это Мануэль спас нам жизнь, — сперва своим тщеславием, приведшим его в пещеру, затем трусостью, не позволявшей ему присоединиться к своим в момент атаки, суеверным страхом, откинувшим его назад при моем появлении на пороге, и, наконец, этим промахом в жалкой его кончине. Умри он на месте, сделай мы еще десять шагов — и заросли скрыли бы от наших глаз тех, кто нас мог еще спасти.

Два вакеро, убедившись, что шхуна удаляется, вскочили на своих коней и, обогнув лощину, направились домой по стороне, противоположной пещере. Тут один из них заметил повисший над обрывом канат. Они сразу остановились.

Человек, встав на стремена, одной рукой натянул узду, другой приподнял поля своего сомбреро и долго всматривался в нашу группу.

Я головой указал на зев пещеры, затем на Серафину и поднял руки в знак того, что я безоружен. Я широко раскрыл рот. Но удивленье, слабость, волнение лишили меня голоса. Я отчаянно замахал руками. Лошадь и всадник оставались неподвижны, точно конная статуя над обрывом. Серафина не поднимала головы.